Но нет покоя

Леви не может спать. Он ходит по коридорам старого замка, который им в качестве шутки над бесполезностью предоставили много лет назад. Леви тогда здесь не было. Никого здесь не было, только разведка уже считалась бесполезной. Бессмысленная храбрость, восхищающая детей вроде Эрена. Отпетые идиоты и матерые убийцы чудовищ, которые жрут их чаще, чем они убивают. Леви ходит тихо. Он привык за годы, когда не имел права на существование. Ему повезло подняться с одного круга ада на другой. Остальные сюда падают, и он совершенно им не завидует. Правильно ли они поступают? Леви никогда не задавал этих вопросов. Он просто отдает жизни своих людей за надежду на выживание всех остальных. Чего стоит жизнь друга или многих друзей ради незнакомцев? Зачем? Леви знает, что так правильно. В их безмолвном споре, точке отсчета, победил Эрвин, и Леви молча покорился его воле, подстроился под жестокость, под маячащее на горизонте милосердие. Леви принимает на веру все, во что посмел поверить Эрвин Смит, и это его проклятье, если начать об этом думать. Поэтому Леви не думает. Он просто знает и идет вперед, теряя товарищей, защищая мальчишку, изредка позволяя делать себе выбор. Этот выбор всегда — в пользу разведки и в пользу Эрвина, даже если они сталкиваются в спорах. Леви выполняет волю Эрвина, когда начинает препираться, не крича от злости, фактами выдает больные очевидности, которых можно было бы не заметить. Проверка силы воли Эрвина на прочность. Леви, видимо, загнал себя в ловушку этим, если подумать. Но он все еще не думает, потому что это уже было бы похоже на отчаяние. Он молча ходит по коридорам, и в голове пусто. Леви натыкается на спальни и двери — там, где ночевала Петра, он останавливается дважды. Он не должен осознавать ее смерть, не должен переживать ее слишком сильно — стиснуть зубы и якобы мстить. А на самом деле дальше подчиняться воле единственного, кто решил замарать руки о спасение. Теперь подчиняться надо чуть меньшему количеству человека. Рука весит слишком много — правая особенно, когда надо переучиваться на левую, когда клинки становятся бесполезными, когда… Слишком много условий. А еще Эрвин вечно кренится влево из-за смещенного центра тяжести, и это окончательно выводит его из строя. Будто все остальное уже не вывело. Леви анализирует это механически, будто просчитывает стратегию. Теперь на силу и умения Эрвина не придется положиться. От этого будет сложнее. Леви вздыхает и останавливается перед очередной дверью. Эрвин упертый — сдохнет ради собственных целей и идей. Чужие его уже давно не интересуют — такой он человек. Леви тоже ради этих идей и сдохнет. Если смерть существует, конечно. Он толкает дверь. У Эрвина сон тяжелый, почти осязаемый. Леви не собирается его будить. Он стоит на пороге, рассматривая темноту, а Эрвину в горячечном сне воспаления снится что-то нехорошее. Им только кошмары и снятся. Но к Леви жизнь милосердна, и он не видит снов. Он никогда не просыпался от ощущения, что его почти сожрали. Он никогда не видит лиц мертвых, и никто не умирает. Леви делает несколько шагов, закрывает за собой дверь, и луна, вышедшая из-за облаков, освещает его спокойное лицо. Он садится на пол у самой кровати, прислоняясь к ее боку спиной и откидывая голову. Свет снова исчезает. Леви заставляет себя не думать и не говорить, но слова и мысли так и просятся развернуть в его голове бессмысленную бойню. Как на вылазках. И раз за разом — он верит Эрвину, а ему верят подчиненные. Кто поверит теперь? Этот мальчишка Эрен? Серьезно? Долгое время Леви верил в смерть. Когда он только вступил в разведку, ему было страшно, потому что он совершенно ничего не знал, а мир вокруг был таким большим, и это было чем-то похоже на грязные улицы, которые норовили его убить. Только человеческая жестокость изощренная, она обрастает понятиями и оправданиями. А жестокость гигантов тупа и бессмысленна, и это скорее жестокость жизни, чем их самих. Это ведь совершенно бесполезно. Леви тянет руку вверх, нащупывает ладонь Эрвина и опускает голову. Рука безвольно падает вниз. Хочется спать уже долго, но он не уснет. Ничего из этого не имеет никакого смысла, и смерть его тоже не имеет. Леви понял это потом, когда стал капитаном и ему вручили собственный отряд. Мир действует так, что у кого-то есть право отдавать чужие жизни, а у кого-то — подчиняться и умирать. Со временем он научился определять это по словам и лицам. Леви не может умереть. Ханджи не может умереть. Эрвин… он почти сломал всю конструкцию. Леви затопляет страх, и он не может сдвинуться с места. Если Эрвин умрет, значит, он сам тоже не бессмертный. Значит, Ханджи когда-нибудь сожрут. Леви боится смерти. Леви не хочет умирать сейчас, он вообще не хочет умирать. Он так долго вылезал из дерьма, так долго цеплялся за жизнь. Леви принял за должное то, что все вокруг умирают, а он жив, и это значит, что он избранный. Он позволил себе думать, что не оступится. Потому что он слишком хорош, и это настолько неправильно, что даже немного жалко. Может быть, теперь появились новые герои. Этот чертов Эрен, которого невозможно прибить. А хотелось бы. Более совершенный противник смерти, и Леви рядом с ним — слишком хороший убийца, который еще никогда не делал ошибок. Эрен только и делает, что страдает тупостью, но не умирает. Кому не надо бояться смерти. За него Эрвин отдаст чужие жизни, даже Леви не побрезгует. Тот сам бы не брезговал. Он не двигается с места. Оцепенение проходит, Леви быстро приспосабливается к страху и к сочувствию. То, что он жив, значит, что другие умирали не зря. Он будет помнить их, как запомнят потом его. Поэтому, наверное, некоторые думают, что души людей бессмертны. В любом случае, их ждет вечное забвение. — Если тебе нужно мое мнение, то я заебался, — тихо говорит Леви и снова накрывает ладонь Эрвина своей, — это было бессмысленно. Ему не отвечают. Конечно, ему не отвечают. Это у Леви сон чуткий, это его просто разбудить звуком открывающейся двери. Все остальные вязнут в своих кошмарах. А он даже не может спать. — Сдохнешь, и мы все за тобой помрем, — говорит Леви, имея в виду совсем не надежду человечества, — важные человечеству люди разве не должны сначала поубивать всех засранцев? Конечно нет, внезапно понимает Леви. Их жизни — профессионализм и осторожность, ответственность и готовность замарать руки. Леви крепче сжимает ладонь Эрвина. Они не обречены, люди живучие твари, почти гиганты, только более непредсказуемые и непонятные. С гигантами проще — один надрез, и ничего не существует. Людей иногда надо добивать, а они все равно расползаются и растекаются. Но они… Леви любит людей. За то, что они умеют чувствовать, наверное. Вина за убийства, любовь за доброту, уважение за поступки. — Поубиваешь, — хрипло говорит Эрвин, и Леви резко оборачивается. Глаза уже привыкли к темноте, и он различает черты чужого лица. — Если ты отдашь приказ… — начинает Леви. — Ты можешь сам решать, — в голосе Эрвина слышится сон, — я никогда не лишал тебя выбора. — Поэтому позволяешь мне сидеть в твоей комнате и распускать сопли, — Леви усмехается, — я не готов брать на себя столько ответственности. — Это ты мне о ней говоришь? На нас ее достаточно, — Эрвин смеется, и этот звук тоже хрипит, — почему ты это делаешь? — Я не знаю, — просто говорит Леви. Они оба понимают, что он врет, но Эрвин позволяет Леви быть закрытым и эгоистичным, позволяет покрываться броней, когда дело касается мотивов и чувств. За это Леви ценит его еще больше. Если это вообще возможно. Он разворачивается, встает на колени и смотрит на лицо Эрвина, которое в черноте заостряется и будто изменяется от каждого вздоха. Леви чувствует, как Эрвин сам сжимает его ладонь. Он внезапно тонет в уважении, в желании подчиняться, в желании исполнять приказы, даже в нежности. У Леви нет сердца, как думают почти все. Видимо, жизнь можно прожить без сердца. И чувствовать можно без сердца. — Прости, что разбудил, — Леви опускает голову в приступе раскаяния и всего остального сразу, — я не должен был. — Это не имеет значения, — говорит, как отрезает. Отрезает что-то от Леви. «Ты здесь, потому что я тебе позволяю. Потому что ты отказываешься выбирать». Леви и не спорит. Он наклоняется, оставляет сухой поцелуй где-то под глазом Эрвина. Потом целует губы. Тоже — сухо. Леви встает, и от него не остается ни одного звука, как тень, он выходит. Он еще успеет. Они еще успеют. Пусть Эрвин спит. Даже если Леви отойдет от двери, даже если Леви уйдет к себе, он будет охранять покой Эрвина. В конце концов, это единственное, что ему сейчас остается. Единственное, что Леви выбрал. Единственное, что ему позволено.