Светодиоды

      В этой хижине никогда не появляются солнечные зайчики, — Элли с четырнадцати лет специально искала их по рассвету и после заката, и заманивала, и звала, и охотилась с осколком карманного зеркальца, — но утром её всегда будили только холодные простыни и окрик из кухни, — она так и не научилась спать одна, храня в груди вздрагивающие воспоминания о самой страшной зиме и замерзающем без чужого тепла тела в липкой корке темно-алого, когда даже меховые ошметки хранят в себе страх, пропитавший комнату с короткими днями и особенно длинными ночами, тогда Элли думает, что это невозможно, просто невозможно, чтобы ночь длилась столько, — и она никогда не закрывала глаза дольше чем на двадцать собственных вдохов, — рукой во тьму, с содроганием отсчитывая секунды до прикосновения с чужим лбом, моля о том, чтобы он не слился в своем холоде с деревянным полом под ними, — и Элли каждый раз плакала от облегчения натыкаясь на привычное тепло испещренного морщинами лица, — той зимой в ней что-то сдохло и поселилось заново, в красных глазах и оленьих тушах, в каннибалах и тупом ноже с уродливой массой чужого лица, и в двухнедельной мольбе с кровавыми примочками и слезами в широкую грудь, — момент, когда горячая рука скользяще коснулась её волос с глухим и неразборчивым шепотом, тем самым давая себе выжить, — Элли запомнит навечно. Трухлявые ступени их дома, — Элли на секунду прикрывает глаза, так и не привыкнув к тому, как это слово ласкает недоверчивое сознание, — протяжно скрипят под её ногами в мягких, порядком изношенных, но все еще теплых носках, а перила до сих пор остаются на языке запахом краски, и цвет их карамельно-рыжий, — на самом деле обыкновенный красный, потемневший от старости, а название взято из уцелевшего журнала, волнистого от воды, с размытыми буквами, но все равно бережно хранимого под кроватью с жалкой кипой комиксов о Человеке-пауке и детскими кроссвордами, — и цвет этот неожиданно яркий для серых стен, по углам которых все еще струится мягкая плесень долгих дождей, а Элли каждый раз любуется, заглушая в груди постоянную тревогу и желание нащупать за спиной оружие, и она с особенным удовольствием надавливает пяткой на последнюю ступеньку, — ей нечего страшиться и ходить напряженной тенью, она ведь дома, дома, черт побери. Она наступает вмиг пропитавшимся носком в лужу крови прямо под лестницей, — лужа не огромная, но и точно не маленькая, средняя такая лужа, на литр примерно, липкая, и блестит в тусклом свете еще серого солнца, — и она замирает на месте пойманная в свой персональный капкан, и ком в горле — ни вдохнуть, ни выплюнуть, — а хрип в легких роднится с мгновенно вспотевшими ладонями, и Элли почти не хочет позвать Джоэла, боясь услышать в ответ тишину, и ей почти хочется лечь тут же, и сдохнуть, если она не услышит этот гребанный голос, хриплый вчера под гитарные аккорды, и ей действительно очень сильно хочется снять себе голову с чертовым грибком и уйти в закат, и ей страшно, и она почти чувствует металлический запах, и у неё онемели её блядские ступни, слышишь, Джоэл, что это здесь на полу, это же твоя кровь, Джоэл, это же не она? — Малышка, что случилось? Голос из-за кухонного проема, и Элли заворачивает ужас в ошарашенные ладони, пахнущие тушенкой и свежими овощами, прижимается крепко, а Джоэлу уже и не нужно ничего объяснять, он обнимает руками её плечи и терпеливо ждет, а Элли оборачивается к пятну и улыбается собственному страху. Крепкий кофе на трухлявом паркете в предрассветный час слишком сильно похож на кровь из её кошмаров. — Томми вчера видел на границе двух "щелкунов". Они поедали друг друга с ненормальной даже для них агрессией. Элли плевать, что эту историю он слышал, скорее всего, одним из первых, обсудил, обдумал, и это явно не новость,— но все равно говорит, потому что говорить нужно, это ведь совершенно неправильно, что люди обходятся без слов, чертовски неправильно зеркалить позу на диване и утопать в ежедневном быту того, что не должно становиться нормой. — А что ты хотела? Добычи для них все меньше, а выжившие слишком сильно успели приспособиться. Элли ничего не хочет, — у себя в голове ей все еще пятнадцать, и пластмассовые побрякушки из каждого выхода в патрулирования на широкой ладони, и расплывающиеся от дождевой воды раскраски с обломанными, грубо заточенными охотничьим ножом скелетами цветных карандашей, а еще чтение вслух завернутых в старые обложки пожелтевших страниц романов, совсем неподходящий девочке её лет, — но Элли плевать, она устраивается под боком на пыльном диване, затихает под остановившийся момент покоя, и читает, негромко, неловко подстраиваясь под тон персонажей, улыбаясь на ворчащие комментарии возле своего плеча, — Джоэл считает это бесполезной тратой времени, особенно с таким безмозглым сюжетом, но не уходит, — а затем всего через час он обнаруживает её под грудой из табуреток с облезлой краской, и подушек, теряющих перья, — халабуда, — и лицо в веснушках из под края простыни улыбается, и её так много, слишком много, и она почти заглушает такой же детский голос в его голове, припорошенный перьями — ну пап! вот сюда швабру, а тут нужно заправить покрывало под ножку стула, ну пойдем, это правда весело! — и он скрывается в хлипкой горе тряпок и дерева, и тогда и сейчас. — Возле лагеря Томми, ты поклялся мне, помнишь? Ты сказал, что поиск вакцины завершен, и я им не нужна. Ты ведь солгал тогда, признай. — Да. — Я тоже тебе солгала. Когда сказала, что ты не сможешь стать мне отцом. Иногда у Элли снова день восемнадцатилетия, потрепанный глобус под мышкой и улыбка как в пятнадцать, белые самолетики из старых газет и крохотный отсыревший салют, улетевший куда-то в лес, быстрый побег от потревоженных "щелкунов", под икоту от смеха и газировки, и туман в голове на хлипкой лавке, с горячими руками в мокрых от дождя прядях волос, и колючей щетиной на еще хранящих призрак его взрослого и жадного поцелуя губах, когда осмелев, она тянется к нему сама, — позже уснув в кольце объятий, а утром дождавшись серьезного разговора с кипой извинений, когда Элли говорит ему, что ни капли не жалеет о случившемся и выходит за дверь. — Что тебе снилось? Вопрос странный, непривычный, и пахнет осенью, мокрой кошкой, царапающейся в дверь, и Элли сначала в страхе трясет головой, смыкая крепче зубы, чтобы страшные слова не появились на свет, но потом сдается под тяжелым взглядом почти черных глаз. — Мне снилось, что ты умер. Сегодня они спят обнявшись особенно крепко. Джоэл умеет делать много вещей, но особенно хорошо – охранять её сны. Мысли материальны, и Элли, засыпая, отгоняет поспешно нелепую случайность: ведь этого не может быть? — чтоб смерть, — и от удара клюшкой для гольфа? — нет, конечно, нет, — она сжимает руками смуглое запястье. Элли с улыбкой смотрит в пустоту. В доме кроме неё никого нет уже давно.