Валашский пленник

Влад едва слушал учителя — или ходжама, как было принято называть их при дворе султана, — важные рассуждения о философии османов звучали для него не громче птичьего щебета за окном и навевали тоску, из которой, словно из благодатной почвы, прорастали раздражение и обида. Он не должен быть здесь, его место не в Стамбуле, а дома, в родной Валахии! Им следовало давно выбить турков со своей земли, но вместо этого османы чувствовали себя в Румынии привольно, как на родных берегах, строили свои мечети, диктовали народу Влада, как им следует жить, а теперь еще по велению султана Мурада сыновья господаря Валахии были вынуждены бросить все, что им дорого, и стать пленниками падишаха. Юноша сжал кулаки, сдерживая гулявшую в крови ярость; он был готов смириться с собственной ссылкой, все-таки после смерти старшего брата именно Влад был наследником отца, но Раду… он ведь еще мал! Неужели турки, эти презренные собаки, настолько трусливы, что побоялись, что знать Валахии сплотится вокруг ребенка? Влад неприязненно покосился на сидящих рядом с ним юношей, родственников визирей, пашей и самого султана, потомков благородных завоевателей; тонкие губы искривились гневно: он бы охотно предпочел светлой классной комнате сырую темницу, полную крыс, лишь оказаться подальше от сыновей тех, чьими усилиями Валахия была захвачена. Больше всего выводило из себя то, что приходилось сдерживаться; не ради себя, Влад не мог позволить себе бояться и проявлять слабость в норе этих шакалов, а ради младшего брата. Раду учился отдельно, с детьми помладше, у мальчика были свои слуги и учителя — он не знал недостатка ни в чем, кроме общения с Владом. Турки будто подозревали что-то и почти не позволяли братьям встречаться, а если Раду все же дозволялось повидаться со старшим братом, то рядом обязательно кто-то был: евнух, калфа или бостанджи, а иногда и учитель, угрюмый, неулыбчивый грек, зорко следил за своим подопечным, словно боясь, что Влад может причинить мальчику вред, за что юноша ненавидел их еще больше. Его сердце презирало всех: султана, его Совет Дивана, стражников, евнухов, слуг, всех наложниц гарема; все они были виновны в том, что Влад и Раду были вынуждены покинуть отца. Господаря Валахии и так подкосила гибель Мирчи, а теперь он и вовсе остался совсем один. Юноша проглотил горькую от желчи и злости слюну; это сейчас он пленник или, как изволил величать султан Мурад, гость османов, но так будет не всегда. Придет время, и Влад вышвырнет турков за границы Валахии, будет гнать их до тех пор, покуда все янычары не упадут без сил, а сапоги не наполнит кровь стертых в мясо ног, однако даже тогда он не успокоится. Он сделает все, чтобы османы даже побоялись подойти к границам его родины, защитит свои земли, свой народ и свою семью. А пока — он должен выжить и защитить Раду. Младший брат в своем нежном возрасте много не понимал, и Влада это радовало: он не хотел, чтобы страх и ненависть омрачали его детство, но до чего невыносимо было слышать веселый беззаботный смех Раду, видеть, как доверчиво тянулся он к туркам, играл с ними, будто османы были его друзьями. Сдерживаться было трудно, но Владу приходилось, борясь с собственной яростью. Он не имел права подвергать опасности Раду, не мог отнять у младшего брата те немногие оставшиеся у него радости. Да и что он мог сделать? Влад был один в стане врага, и все, что он мог сделать — это вынести все до конца. Юноша тряхнул головой, гудящей растревоженных осиным ульем от мрачных дум, и ответил лукаво поглядывающей на него Нурай-хатун немигающим взглядом. Девушка ответила ему надменно, несколько ехидной улыбкой, поправила темно-рыжие волосы, вьющиеся крупными локонами, но быстро отвела глаза, стушевавшись под пристальным, как у зверя, взглядом Влада. Ему не нравилась Нурай-хатун: пустоголовая, кичливая девица, падкая на наряды и украшения, боящаяся собак и едва умеющая сидеть в седле. Верхом луноликая Нурай становилась неповоротливой и неуклюжей, как мешок с сырой глиной, постоянно жаловалась и просила то Аслана, то старшего сына Ахмеда-паши подержать уздечку или поправить подпругу, и все с таким видом, словно юноши должны были счесть за счастье помощь ей. Если Давуд Челеби с радостью бросался на помощь девушке, то рыжий, такой же заложник, как и Влад, кривился так, будто ему приходилось окунать руки в грязь. Пленника из Валахии Нурай сторонилась, хоть он и часто ловил на себе ее по-лисьему хитрый, оценивающий взгляд; вряд ли Нурай-хатун питала к Владу какое-то подобие симпатии, просто она воображала себя красавицей и свято верила, что мужчины падают у ее ног. Влад вновь оглядел девушку с увенчанной пышными локонами головки до тонких пальцев и чуть заметно поморщился; для него Нурай-хатун была не милее кусочка пахлавы, слишком липкого и сладкого, истекающего сиропом. Ходжам продолжал глубокомысленно вещать, прохаживаясь среди учеников; расшитые полы его кафтана трепетали, опал, украшавший его чалму, вспыхивал огненной звездой всякий раз, когда солнечные лучи касались сердцевины броши. Влад, изображая покорность, склонил голову над книгой, когда учитель подошел к нему, однако стоило ходжаму отойти от юноши, как пытливо прищуренные глаза Влада вновь принялись шарить по классной комнате. Аслан, то и дело воровато оглядывавшийся на учителя, взъерошил свои волосы, круто вьющиеся как у барашка, и чуть подался вперед, вытянув руку. Зажатое в его пальцах маленькое белое перышко легонько мазнуло по шее сидящей перед ним девушки; она коротко дернула плечом, но не обернулась. Аслан, не пряча озорную улыбку, провел перышком вдоль линии выреза платья, вышитого золотой нитью. Девушка, вздрогнув, махнула рукой, словно отгоняя назойливую мошку, но продолжала сидеть, не поворачивая головы; темные волосы, вьющиеся на концах, ниспадали по виску, стекли вдоль плеча, пальцы перебирали уголки страниц, а густые ресницы отбрасывали тень на медово-смуглые щеки. Она вздохнула, тяжело и немного сердито, повела плечами, когда Аслан вновь начал щекотать ее пером, но вскоре, не выдержав, она повернулась к юноше, шутливо замахиваясь; Аслан тут же откинулся обратно на подушки, пряча перышко в кулаке, его веснушчатое лицо сияло широкой улыбкой. Лале нахмурилась, чопорно поджала губы, сделавшись похожей на ее калфу, однако в ее глазах, карих, практически черных, цвета агатов и грозы над Босфором, плясали веселые искорки. Девушка картинно сердилась, но уловки Аслана ее забавляли: от Влада не укрылось, как подрагивали уголки ее рта — Лале явно пыталась сдержать улыбку. Лоб юноши пересекли недовольные морщины, в правом виске тонко застучало от закипающего в крови раздражения. Аслан, хоть и не был османом, не вызывал у Влада приязни: суетливый, шумный, постоянно балагурящий, он напоминал юноше щенка, игривого и надоедливого; Аслан постоянно путался под ногами, крутился возле Лале, чем еще больше выводил Влада из себя. Не в его характере было вот так вот насмешничать, и юноша злился, что не мог вот так вот просто развеселить девушку, как это делал пленный сын царя. Он испытывал целую бурю чувств, глядя на Лале, однако облечь их в слова было сложно, однако куда тяжелее было признаться во всем племяннице султана: ее матерью была любимая сестра Мурада Султан-хатун, ему ли, заложницу, сыну вассала падишаха, добиваться благосклонности девушки? Но ведь тогда и Аслан ее не достоин, однако рыжий, словно белка, юноша позволял себе прикасаться к Лале и оставаться с ней наедине; Влад видел, как они убегали вдвоем в тот самый летний домик, где устроили приют для гончей покойного шехзаде. Лале любила эту собаку; наверное, потому что она принадлежала ее жениху. Помолвка между ними не состоялась, но девушка так скорбела по шехзаде Хасану, что Влад остро понял, что и погибший сын султана вызывает у него нечто, похожее на зависть и ревность. Шехзаде Хасан умер, однако его призрак гулял по дворцу, Мурад, несмотря на приезд шехзаде Мехмеда, глубоко тосковал по сыну, а Лале каждые несколько дней ходила в тюрбе, словно мертвый Хасан владел ее мыслями куда больше, чем живой Влад. Разве это честно? Юноша был искренен с девушкой, когда сказал, что сочувствует ей, но все же в тот день он солгал Лале, сказав, что жалеет о гибели Хасана. Владу было жаль лишь потому, что смерть шехзаде причинила девушке боль, однако, будь он жив, Лале стала бы его невестой и стала бы совершенно недосягаемой для Влада, все равно, что луна и солнце. Разве позволили бы нареченной шехзаде и дальше учиться? Скорее всего, заперли бы в гареме, обучая всяким женским премудростям, и тогда Влад больше ее не увидел бы. Дурно было ликовать чужой смерти, тем более, что шехзаде Хасана он не знал, однако юноша был рад тому, что Господь послал ему возможность быть так близко к Лале. Убрать бы еще подальше надоедливого Аслана — и стало бы совсем славно. Разыгравшийся, Аслан тем временем вновь пытался щекотать Лале; девушка, сдавленно хихикая, отбивалась от его рук. — Прекрати!.. — прошептала она. — Ходжам Мустафа увидит!.. Аслан, это уже не смешно! — Тогда почему ты улыбаешься? — хитро осведомился Аслан; перышко плясало, уворачиваясь от пальцев Лале, дразнило, юноша все тянулся им к племяннице султана, норовил пощекотать шею или кончик носа. Девушка досадливо морщилась, вяло отбиваясь от друга, и опасливо поглядывала в сторону учителя, настолько увлеченного собственными размышлениями, что казалось, будто он не замечал баловства своих учеников. — Потому что ты невыносим, — выпалила Лале, отводя глаза и невольно встречаясь взглядом с Владом; ее щеки вспыхнули ярко, как облака на закате, девушка опустила голову и тот час же отвернулась от веселящегося Аслана, опустила глаза в книгу, не то напуганная, не то смутившаяся. Влад тоже отвернулся, задетый и одновременно польщенный ее реакцией; он был последним человеком в Османской империи, кого племяннице султана следовало бы бояться. Что такого могла увидеть в нем Лале, что оно заставило ее так покраснеть? При Аслане девушка так не робела; а при Хасане? Заставлял ли покойный шехзаде свою кузину так румяниться? Влад резко перевернул страницу книги, исподволь посматривая на племянницу султана; Лале носила простую тику — переплетение тонких цепочек и золотых медальонов, но даже такое скромное украшение было ей удивительно к лицу. Девушка принадлежала к османской династии, могла носить лучшие драгоценности; из болтовни Сафие-хатун и Нурай Влад знал, что Лале удостоилась дорогого подарка от самого султана, однако в роскошной бриллиантовой тиаре юноша видел ее всего раз, когда она покидала покои падишаха. Зачем прятать столь великолепное украшение, если одним его видом можно было заставить Нурай-хатун позеленеть от зависти? Впрочем, Лале не нуждалась в драгоценностях; Влад считал, что она хороша и без них. Юноша качнул головой, сбитый с толку собственными мыслями, недопустимыми по отношению к племяннице падишаха, но такими приятными, и вновь бросил на девушку беглый взгляд. Руки невольно сжались в кулаки, натянув кожу на костяшках: Аслан, ничуть не присмиревший, продолжал донимать Лале своим проклятым пером, и Влад невольно пожалел, что не может сломать этому наглецу руку. Девушка больше не желала поддаваться на провокации друга, но рыжий все никак не унимался. Перегнувшись через стол, он потянулся, чтобы коснуться перышком щеки Лале, но охнул, затряс рукой, по которой Аслана ударил посуровевший ходжам Мустафа. — Возмутительно, — учитель сокрушенно щелкнул языком, — ваше поведение просто возмутительно. Разве так подобает вести юноше, отмеченному милостью самого султана? Мурад хан хазлет лери принял вас при дворе, как гостя, и вот как вы ему отплатили? Хулиганством на уроке? — Ходжам Мустафа… — тихо начала Лале, но учитель стукнул тростью по полу, не сводя с побагровевшего Аслана неумолимого взгляда. — Не заступайтесь за него, Лале-хатун. Аслан Эфенди этого не заслужил. Полагаю, спрашивать вас об уроке бесполезно, ведь вы были слишком заняты дурачеством. — Всевышний не запрещает веселиться, — дерзко заявил Аслан, задрав подбородок, за что заслужил тяжелый вздох ходжама Мустафы. — Всякое веселье уместно после труда, а если же вы тешите себя бездельем в то время, как остальные ученики пытаются заниматься, то в час их отдыха вы останетесь и будете наверстывать знания, упущенные по вине вашего же легкомыслия. Аслан озадаченно заморгал, оглушенный свалившимся на него наказанием, и Влад не сдержал мстительной усмешки, которую попытался скрыть за маской невозмутимости, поймав взгляд Лале. Девушка выглядела несколько огорченной, будто в этом была ее вина, и ободряюще улыбнулась насупившемуся Аслану, чьи веснушки от разочарования ярче проступили на бледной коже. — Не расстраивайся, — попыталась она утешить друга, но юноша только отмахнулся. — Он меня до вечера держать будет, — пожаловался Аслан, — это с тобой он мил и ласков, как котенок, а меня будет истязать не хуже палача, вот увидишь! Живым мне отсюда не выйти! — Аслан! — Лале звонко рассмеялась, всплеснув руками. — Ну, что еще за выдумки? И не стыдно тебе так говорить о ходжаме Мустафе? — Стыдно, — признался он, покаянно уронив голову на грудь; рыжие кудряшки упали ему на лоб, похожие на гроздья винограда. — Я просто вне себя от осознания собственной вины. Готов поклясться достопочтенному учителю, что я все понял и готов взяться за учебу с удвоенной силой… с завтрашнего дня. — Начни лучше сегодня, — посоветовала другу Лале и скорчила рожицу, когда Аслан со стоном уронил голову на стол; расправив юбки, девушка направилась к распахнутым дверям комнаты, украшенным причудливой резьбой. Влад неспешно двинулся вслед за ней; ему хотелось бы поговорить с Лале, однако он не знал, о чем. Юноша мог бы спросить о гончей, но не хотел лишний раз напоминать ей о шехзаде Хасане; обсудить пройденный урок? Да он почти не слушал учителя. Влад мысленно чертыхнулся, чувствуя себя до странности неловко; обычно он пылал от гнева, который подпитывала тоска по дому и тревога за младшего брата, однако сейчас все его мысли витали вокруг Лале. Владу хотелось, чтобы с ним Лале было так же легко и свободно как с Асланом, но как ему развеселить девушку, если он и сам улыбался через силу? Шехзаде Хасану она наверняка часто дарила улыбки, подумал юноша с неожиданной злостью; неужели Лале действительно его любила? А что, если ее решат выдать замуж за Мехмеда? Пусть у него уже была любимая наложница, однако если султан пожелает… Влад в ярости скрипнул зубами: не бывать этому! Мехмед не получит Лале, будь он хоть тысячу раз султаном! — Вы что-то сказали? — тихий голос девушки раздался совсем рядом; Влад по-звериному резким, порывистым движением ушел в сторону, вонзив взгляд в растерянно хмурившуюся Лале. Племянница султана выглядела обеспокоенной; неужто из-за него? От этого вокруг сердца разлилось приятное тепло, будто после долгой стужи, наконец, наступила весна, и юноша глубоко вздохнул, чувствуя небывалую свободу в груди. — Нет. Ничего, — Влад скупо улыбнулся, — вам показалось. — Наверное, — легко согласилась Лале, пожав плечами, но внезапно прикусила губу и виновато опустила ресницы, — надеюсь, Аслан вам не сильно помешал. Он не хотел срывать урок, просто ему иногда сложно усидеть на месте. — Это не ваша вина, Лале-хатун. Не извиняйтесь за него, — отрывисто бросил Влад, ничуть не обрадованный тем, что речь зашла об Аслане. — Он сам за себя в ответе. Девушка печально вздохнула, не столько рассерженная или обиженная, сколько задумчивая, и Влад понимающе хмыкнул. — Волнуетесь за друга? — Не думаю, что для этого есть причины. Ходжам Мустафа совсем не так строг, как может показаться. Но он отвечает за нас перед султаном, поэтому… — Поэтому Аслан ведет себя как шут, — усмехнулся юноша и тут же поспешно добавил, заметив, как по личику Лале прошла дрожь, — простите, Лале-хатун. Мне не следовало так говорить. — Но вы уже сказали, так что к чему эти извинения, — произнесла девушка, склонив голову набок; в ее взгляде заплясали звезды, и Влад невольно засмотрелся в ее глаза. Они были одни в коридоре, рядом не было ни стражи, ни калфы Лале, ни даже ее верной Шахи-хатун, и юноша почувствовал, как безрассудство накатило на него прибоем. Что, если он прикоснется к ней? Возьмет за руку или обнимет, или попытается поцеловать? Лале закричит, испугается, или же напротив, потянется к нему, как цветок к солнцу? Целовал ли ее Хасан? Они не были обручены, но все же… а Аслан? Он смеялся и шутил, но только слепой бы не увидел, как рыжего заложника султана тянуло к племяннице повелителя. Влад решительно шагнул вперед, нависая над распахнувшей глаза Лале; в девушке было сосредоточено все то немногое, что радовало Влада при османском дворе. Вдруг своим порывом он оттолкнет ее? Что тогда ему делать? В смятении юноша отвернулся, отступил на шаг от кусающей губы Лале, которая смотрела на него из-под полуопущенных ресниц. Неважно, что он чувствовал, надеяться все равно не на что: как бы сытно Влада не кормили, как бы султан ему не улыбался, он все равно оставался пленником из Валахии; не ему засматриваться на любимую племянницу султана, даже если она манила его взгляд, словно небо. — Вы чем-то расстроены? — спросила девушка и сама же сконфуженно поморщилась от своих слов; Влад, не сдержавшись, криво усмехнулся; конечно, с чего бы ему быть расстроенным? Он всего лишь оторван от дома, один среди чужаков, разменная монета, которой господарь Валахии купил доверие султана. Тревожиться совершенно не о чем. — Не беспокойтесь, Лале-хатун. Мои чувства не должны вас волновать. — Почему же? — удивилась девушка, на что Влад рассеянно заморгал, однако спустя удар сердца вновь овладел собой и смерил ее долгим внимательным взглядом. — Только не говорите мне, что вам интересен почетный заложник султана Мурада, — голос юноши звучал едко, насмешливо, хотя в груди трепетали что-то хрупкое, невесомое, словно бабочка, но разросшееся ураганом, когда Лале, ничуть не задетая его тоном, улыбнулась. — Хорошо, не скажу. — Какая жалость, — пробормотал Влад, — а я бы с удовольствием послушал. — Увы, момент безвозвратно упущен, — развеселилась Лале, озорно сверкнув глазами; юноша, убедившись, что их уединение никто не нарушит, придвинулся ближе к племяннице султана. — И что же мне делать, Лале-хатун? Мучиться в неведении? Не могу поверить, что вы настолько бессердечны, что готовы пытать меня недомолвками. — Думаю, вы это вполне заслужили, — строго кивнула девушка, но уже спустя миг рассмеялась, почти так же весело, как над шутками Аслана, и тонкие губы Влада тронула туманная улыбка. Рядом с Лале легко было забыть, кто они и где они находятся, но юноше было мало этих коротких мгновений, после которых он острее ощущал пустоту и одиночество. Тогда желание увидеть Лале, побыть с ней возрастало во сто крат. — Откуда в столь нежной девушке столько жестокости? — задумчиво изрек Влад, потирая подбородок; Лале уязвленно фыркнула, полоснув юношу косым взглядом. — Так я нежная или все-таки жестокая? — А какой бы вам хотелось быть? — юноше хватило одного шага, чтобы оказаться совсем близко к посерьезневшей Лале. Взять бы ее за руку, отвести за ухо упавший на щеку локон; за прикосновение к племяннице султана Влад мог лишиться руки, но останавливало его не это, а забота о чувствах девушки. Если бы только она сама захотела… — Пожалуй, побуду немного жестокой, — заявила со смехом Лале, ничуть не смущенная близостью юноши и его усмешкой. — Тогда султану впору поставить вас во главе армии и дать в руки саблю. Враги сдадутся без боя, сложат оружие, стоит им увидеть воинственную Лале-султан. — Война — не женское дело, — несколько нервно отозвалась девушка, робко взглянув на Влада из-под ресниц, будто бы в том, что случилось с его семьей, была ее вина. Странно: пусть она и принадлежала к роду Мурада, юноша не мог презирать ее, как султана и всех его шехзаде, живых и мертвых. — И меня это радует. Не хотелось бы мне встретиться с вами на поле боя. Боюсь, Лале-хатун сразила бы меня без оружия одним только взглядом. Девушка хихикнула в ладонь. — Я и так на вас смотрю. Хотите сказать, что вы уже сражены? — Наповал, — признался Влад без улыбки, и Лале вспыхнула, но отнюдь не от возмущения или гнева, и, глядя в ее алеющее ярче мака лицо, Влад подумал, что ни одной девушке ни в Османской империи, ни в родной Валахии, так не шел румянец, как племяннице Мурада II Лале-хатун.