Без стука

На кухне промозгло и холодно, но закрывать форточку нет сил. Занавески колышатся перед глазами, раздражая скрежетом колец. Тучи собираются мрачным угнетающим комом. Единственный стул на кухне скрипит от случайного движения, заставляя сидеть совсем аккуратно, пытаясь по кусочкам собрать тишину в крохотной квартирке, когда хочется разнести здесь всё к чертям и свалить, не оборачиваясь. И парень не понимает, что до сих пор держит его в этой сырой квартире, пустой, как его уставшее сознание, и тёмной даже в редкие солнечные деньки. Будто всё хорошее обходит это место. А может самих её обитателей. Стрелки на часах застыли, но время текло ровными струйками, минута за минутой обнажая всю бессмысленнсть бездействия. За окном всё-таки пошёл дождь. Холодные капли начали заливать в открытую форточку, попадая на ветхую занавеску, порывами ветра окрапляя шатающийся стол и старенькую кружку с остывшим кофе. Рядом с ней новый блестящий телефон выглядит бессмысленным и чужим. На экране светится открытая телефонная книжка. Тридцать два исходящих. Ни один не принят. Но глаза бешено бегают по серому стеклу, надеясь на обратный вызов. Внезапно список контактов сменяется экраном входящего гудка. Парень, почти роняя смартфон из дрожащих рук, отвечает на звонок. И тут же бессильно выдыхает, роняя голову на мокрый стол. – Где носит твоего придурка брата? И он тоже хотел бы знать, но лишь шепчет в ответ еле слышное "понятия не имею" и жмурится. Вокруг сгцщается запах дешёвого алкоголя из ночного бара, и Хэви начинает мутить.       – Он обещал зайти сегодня, – Голос в трубке уже не злой, скорее уставший. – Как припрётся, передай ему, что ваш отец очень недоволен, – Наступает короткая пауза, в которой парень уже хочет распрощаться с матерью, но она тихо продолжает:       – А вообще, знаешь, не говори ему ничего. Это никому не упёрлось.       – Мам, не надо так. Он любит вас, ты прекрасно это знаешь, – Хэви старается звучать бодро, выкидывая на это последние запасы энергии.       – Забей, – Вики фыркает, а на заднем фоне раздаётся чужой голос. – Заезжай к нам как-нибудь. А сейчас спать вали. Маленьким в такое время вредно бодрствовать.       – Мне двадцать, мам, – Пыхтит Хэви в трубку, запоздало понимая, что его уже никто не слушает. – Спокойной ночи, наверное. И он мечтает, чтобы эта ночь на самом деле оказалась спокойной. Но в голову уже лезут холодные мысли, не дающие сосредоточиться на горьком запахе кофе и шуме дождя. Он привычно осторожно начинает задаваться вопросом, на который так боялся отыскать ответ: сколько времени это продолжается? Хэви не помнит, когда их отношения перевалили за черту семейных. Когда парню стукнуло шестнадцать, и старший брат начал видеть в нём потенциального партнёра? Или в годы средней школы, когда Хэви клеился к блондину, забывая, что личное пространство это что-то на самом деле имеющее значение для Ди? Он не помнит. Или не хочет вспоминать время, когда всё было понятно до последнего вздоха. Когда они трахались по зову сердца, а не перекидывались парой сообщений ради видимой вежливости. Зато прекрасно помнит, чем пахли светлые волосы и пухлые губы. Не может забыть резкого аромата молочной кожи и ванильного привкуса от единственной зажжённой свечи. У Хэви с детства было развито обоняние. События, голоса и образы он связывает лишь с запахами. Топлёное молоко, кожаные перчатки, бензин, сгоревший хлеб, одеколон отца и промозглый ветер из приоткрытого окна – миллионы ароматов отражались в его сознании и застревали там крупицами воспоминаний. И некоторые из них больно били по черепушке. Запах холодного металла и пшеницы — самый ненавистный. Хэви был неокрепшим, порой до смешного глупым, с кругом друзей и большим вниманием к своей персоне. Тёплый парнишка, пахнущий солнцем и скрывающий дикое одиночество в глазах. В толпе оно ощущулось как горячий ком, воспламеняющий нервные окончания. Но больно было только поначалу. Потом стало серо и однообразно. Ди на фоне младшего брата не имел за душой ничего. Холод и предприимчивость помогали выживать и едва ли жить. Старшего любовью с родительской стороны не обделяли, скорее он сам пресекал все чужие попытки. Он пытался выкрутиться из ситуации без внимания взрослых – не в его стиле учиться на чужих ошибках. Ди закрывался чтобы понять, но понимание приходило только к тем, кто ему открывался. И глаза у парня были завязаны, а объяснить, что тянуться к миру нужно самому никто не смог. И насколько бы смышлёным мальчик не был, с задачей самостоятельно научиться любить так и не справился. В конце концов обходиться без глубоких чувств стало обыкновенной привычкой. Их интересы начинались лишь в дикой потерянности и отсранённости, и заканчивались там же, где загоралась едкая зависть – первый мечтал быть таким же открытым и приковывающим, а второй засыпал с мыслями о том, что он бездарность. Они жили в двух далёких мирах, но одиночество сводило их ночью на маленькой кухне. Когда Ди пробирался в свою комнату после ночных прогулок, а Хэви в слезах жадно глотал воду из стеклянного графина. Блондину не была свойственна жалость, потому, всё на что он был способен в такие минуты – аккуратно похлопать младшего по худому плечу, тихим вздохом обещая, что когда-нибудь всё закончится. И Хэви почему-то хватало этой немой скупой поддержки, чтобы успокоиться и увидеть в Ди единственного понимающего человека. Так они аккуратно притерались интересами, восполняя баланс одиночества. Доставали друг друга глупыми шутками и громкой музыкой, разговаривали по ночам и по кусочкам собирали пазл чужого мира. Это время запомнилось младшему запахом пшеницы, исходящим от блондинистых волос, и табачного дыма, которым пропиталась рубашка Ди. Хэви верил, что здесь начиналась любовь. И, наверное, так и было, но торопиться было опасно, особенно с таким взрывным характером, как у брата, а Хэви не хотел быть терпеливым. А потом так не вовремя оказалось, что поторопится желал не только он, но и добрая половина школы. Когда блондин перешёл в старшие классы, братья поменялись местами. С простачком Хэви общались те немногие, у которых не было своего места. А на одинокого загадочного Ди стали обращать всё больше нездорового внимания. И Хэви совсем не завидовал. Скорее восхищался, радовался, что этот парень по-настоящему раскрывался лишь перед таким неудачником, как он. А потом совершеннолетие старшего, съезд из родительского дома и обрыв всех связей. Всех, кроме ночных переписок, самых откровенных и до боли дорогих, из которых Хэви узнавал то, чего другим знать не стоило. Ди, парень с огромным потенциалом и возлагаемыми на него надеждами, ушёл в отрыв – перестал отвечать на звонки родителей, напивался до беспамятства и курил дешёвую травку. Пьянки, беспорядочные контакты, концерты, литры алкоголя и тысячи оставленных в казино долларов лишь скупая часть его ночных вылазок. Они засасывали всё глубже, бесполезных контактов в телефоне становилось всё больше, а кровать с каждым днём пропитывалась сотнями литров чужих духов. Единственное, что спасало репутацию хорошего сына стал факт того, что университет он не бросил. Днём Ди с боем отсиживал пары, а потом отрабатывал каждый цент на бесчисленных подработках, чтобы ночью оставлять всё в бесконечных барах. И никто не был против. Он ведь икона, в буквальном смысле – для родителей, знакомых, новых одногруппников и бывших одноклассников. И Хэви на эту икону молился. Звонил в перерывах и отхватывал пару словечек о том, какие бездарные преподы курируют его на учёбе, и как трудно найти хороший алкоголь в подпольных клубах города. На первое время их всё больше чем устраивало. Да, младший безумно скучал по ночным шорохам за тонкой стеной, отвлекающих от кричащих мыслей, по тихим разговорам в чужой кровати и сладкого сна в тёплых объятьях. Но такой разлуки требовали обстоятельства. Да и, в конце концов, у него было время обдумать собственные чувства. Хэви боялся спутать их с отвратительной привязанностью или бездумной братской любовью, но с каждой следующей секундой разлуки осознавал, что ему тяжело. Понимать свою больную любовь было чуть меньше трудно, чем стыдно. И признаться в этих чувствах самому себе было уже огромным подвигом – не то что выпалить это в лицо Ди. И он жил с чувством неполноценности, одиночества и мыслью о том, что правильнее будет молчать. И Хэви как сейчас помнил аромат чистого постельного белья и перегревшегося смартфона, пока ночью ждал телефонного звонка или коротенького сообщения от брата. А потом шестнадцатилетие младшего, первая сигарета из пачки Ди и пьяные ночные разговоры. Они курили на крыше, зарываясь в тоненькую джинсовку блондина, которая, в прочем, не спасала от пронизывающего свистящего ветра. Старшему было девятнадцать, и его синяки под глазами показывались раньше, чем сама смазливая мордашка. Он блестел миллиардом цепочек и пирсинга, перебивая яркие макияжи. А Хэви всё также вызывал мурашки отвращения у учителей и рубился в видеоигры. Правда, по росту почти догонял старшего и иногда проводил время в спортивных залах со знакомыми старшеклассниками. Но ни один из них не изменился. Загнанные в угол недостатком внимания и тепла чужих рук – всё это были неозвученные причины их посиделок в день рождения младшего. Они разговаривали всю ночь. Ди рассказывал жуткие истории из их студенческой тусовки, а Хэви молча наслаждался приятным тембром тёплого голоса. На тот момент рыжий уже всё для себя решил. И более подходящего времени было не сыскать. Руки тряслись, а движения стали замедленными и дёрганными. В воздухе появился запах дыма и холодного металла, которым был обвешан Ди. Но младший справился со страхом отказа, мысленно уже готовясь к поражению. Прервал блондина на полуслове, судорожно хватая того за руку, и поцеловал его. Приторно, сладко и по-детски – как умел только он. А Ди ответил. Как будто ждал этого всю жизнь. Воспринял это настолько легко, без лишнего давления и косых взглядов, что рыжему оставалось лишь облегчённо выдохнуть. И сейчас Хэви мечтает узнать, что двигало блондином в тот момент. Чего на самом деле он добивался. И добился ли. Им было комфортно вместе. Один нашёл потерянную в бесчисленных контактах частичку себя, другой же выдохнул с облегчением, скидывая с плеч неозвученные до этого чувства. Они были счастливы. Тогда блондин пообещал взять младшего на попечение, когда тому стукнет восемнадцать. Снять двухкомнатную квартиру и жить припеваючи. И не то чтобы кто-то был против, за исключением Глэма, который не хотел терять ещё одного сына в подпольных барах, но в остальном такой расклад был выигрышным для всех. И Хэви два года лелеял мечту о совместной жизни с возлюбленным, как бы странно для него не звучал этот статус. Ди писал ему ежедневно – в перерывах, на работе и на бессмысленных университетских парах. А Хэви как верный пёсик подрывался на каждый звук уведомления, начиная строчить бесчисленные сообщения в ответ. Каждая ночная переписка отдавалась теплом и запахом таявшего за окном снега. Они никогда открыто не озвучивали своих чувств. Во взглядах, прикосновениях, тёплых шарфах в пронизывающий ветер и кружке чая с мёдом в периоды гриппа – но не на словах. И Хэви льстило то, что вечно холодный и закрытый Ди позволяет себе чмокнуть рыжего в нос, когда тот краснеет на холоде. Младший только смеялся в ответ, сильнее притираясь к брату. И тепло ему было вовсе не из-за толстого пальто. Они искали квартиру вместе. Подолгу рассматривали планировки и интерьер. Подбирали горшки с пушистыми искусственным цветами, которые подходили бы к виду из окна, и думали, какого оттенка вкручивать лампочки, чтобы маленькая кухня стала немного уютнее. Хэви зарисовывал все возможные варианты в дневник, подолгу раскрашивая их в одинокие вечера. Тогда же он пошёл на подработку, чтобы облегчить жизнь старшего брата. И они носились как ненормальные с учёбы на работу, а после встречались в парке, обсуждая глупых одногруппников и фальшивых друзей. Они не принимали в свой маленький мир никого лишнего. И это казалось единственной истиной. На совершеннолетие Хэви блондин смог приехать лишь к вечеру. Предложил младшему сбежать с собственной вечеринки и погулять по городу. Они прокатились на колесе обозрения и покормили уток на городской набережной, купили сладкой ваты и почти украли воздушный шар у продающего их парнишки. А потом блондин затащил его в новенькую многоэтажку, вталкивая в одну из бесчисленных металлических дверей. И Хэви замер прямо на пороге, боясь моргать – вдруг наваждение пропадёт, и все его зарисовки, ожившие перед глазами, окажутся лишь плодом воображения. Но Ди протолкнул его дальше по коридору, и рыжий с восхищением начал обводить пальцами светлые обои и яркие картины на стенах. Такие, какими он их представлял. Идеально вписывающимися в интерьер их новой квартиры. Будто каждый рисунок младшего превратили в реальность, бережно расставляя их по комнатам. И Хэви готов было разрыдаться от бесконечного счастья и щемящей нежности к этому человеку. Как оказалось позже, родители и старший брат собирали эту квартиру около полугода, таскаясь по магазинам в поисках нужных шкафов и абажуров. И в ту секунду, когда рыжий увидел конечный вариант, он понял, насколько ему повезло родиться в этой семье. Тот отрывок в его жизни отдаётся в памяти запахом новой мебели и обойного клея. Братья съехались на следующий день. Полные оптимизма, они разбирали чемоданы, раскидывая одежду по всей квартире и заваливая друг друга горами толстовок. Пили горячий чай на крохотном балконе, встречая рассвет и засыпая в чужих объятьях. И Хэви до сих пор вспоминает то время с улыбкой, полной тепла. И слезами на глазах. Два года изменили всё. Парень перестал воспринимать повторяющиеся дни, как что-то из ряда вон, всё начало сливаться в серые подтеки на обоях. Остальные краски эгоистично украл блондин, изредка мелькающий перед глазами и забирающий всю энергию. Это началось на втором году совместной жизни. Радужные перспективы смыло первой изменой. И Хэви бы остался в неведении, если бы не слухи на их потоке в университете – первый красавчик старшего курса переспал с деканом. Хэви не имел никакого желания проверять, кто был этим первым красавчиком, и правдой ли были эти слова. Он не расспрашивал Ди, не пытался оклеветать его, не зная всей правды. И всех всё устраивало. Младший всё также ждал блондина с тёплой постелью и готовым ужином, а тот в ответ целовал его в шею, сильнее пачкая в муке, вставал на носочки, пытаясь зарыться в отросшие на макушке волосы, и матерился под нос тому, что Хэви всё-таки его перерос. Они сидели на кухне допоздна и засыпали у открытого окна. Младшему не нужно было что-то большего для счастья. В отличие от Ди. Он перестал появляться дома. Не ночевал днями, а то и неделями, не брал телефон, ссылаясь на работу и учёбу. А Хэви ждал его. Каждую ночь сидел на холодной кухне, не понимая, как всё могло так обернуться. Изводил себя чувством вины, искренне веря, что проблема была в нём. Не хотел задавать лишних вопросов, боясь конфликта или подтверждения его догадок. Хотя нужда в каких-либо доказательствах отпала, когда Ди начал тихо перетаскивать вещи из их совместной спальни в гостиную. Хэви не понимал, делает ли он это намеренно, показывая, что всё кончено, или правда не высыпается из-за неспокойного сна брата. И хотелось верить во второе, потому что, приходя после недельного отсутствия, старший тащил Хэви в спальню, буквально насильно опрокидывая того на кровать, и зарывался в пушистые волосы, тут же засыпая. Один Ди спал очень редко. Только в плохом настроении или в поздние возвращения, боясь разбудить брата. Наверное, это была привычка, от которой избавиться оказалось до смешного сложно – засыпать под размеренное сопение младшего. Но Хэви хотелось думать, что в Ди играют не привычные устои жизни, а непогасшие чувства. Поэтому он не спал ночами, отрубаясь у телефона, по нескольку раз разогревал приготовленный ужин, с нетерпением ожидая знакомого скрипа входной двери, и тратил всё свободное от учёбы и двух подработок время на старшего брата. По-прежнему отдавал ему всего себя, бескорыстно прощая каждую ночь порознь. Больно. Так больно, что голову не поднять с мокрого стола. Особенно неприятно после осознания того, что началось всё вовсе не с переезда и даже не с восемнадцатилетия. Прокручивая в голове воспоминания четырехлетней давности, Хэви понимает, что Ди ответил на поцелуй из жалости и желания насытиться чужой привязанностью. И не говорил об их отношениях только потому, что никаких отношений не было. Младший сделал выводы и понял всё довольно давно, но признаться себе в этом оказалось больнее, чем только размышлять. Но теперь закатывать истерики и тратить оставшиеся нервы не было сил. Да и нужны ли были эти скандалы, когда Хэви прекрасно осознавал, что не сможет уйти. Ни сейчас, ни когда все карты будут кинуты на стол. В этой клетке он застрял на долгие годы. И самое страшное то, что остаётся он в ней осознанно – идти ему некуда, контакты в телефоне заканчиваются на родительском доме и двух симках брата, и все связи оборваны ради одного единственного человека, чьё присутствие в квартире теперь ощущается лишь из-за лишней кружки в шкафу и парой толостовок, одиноко висящих в гардеробе. При всём рвущемся желании уйти Хэви не сможет так легко сорвать этот пропитавшийся кровью пластырь, ведь чужие руки – единственное спасение от всепоглащающей темноты. И от такой безысходности становится жутко до шума в голове. По коже ползут мурашки, открытое окно бьётся о раму с неистовой силой. Тонкая домашняя футболка промокла насквозь, и с волос течёт дождевая вода. Но ему не холодно. Пусто, безэмоционально, но не холодно. Он думает, что больше ничего не чувствует, но становится так паршиво из-за мысли о том, что он там с другой. Или другим. И беспомощность поглатывает с головой. Он падает в чёрную бездонную лужу, вместе с шумом грозы за окном, желая забыться. Он так устал. Затрахался с этими эмоциональными качелями, пока кому-то что-то доказывал, убеждал себя в том, что ничего не происходит. Он хочет перестать видеть в брате свет и послать его туда, куда тот уже давно ходит, ко всем его бесчисленным любовникам и пьянкам. И осознание того, что этим он развяжет руки им обоим бьёт по реальности с такой силой, что в ушах начинает звенеть. Он на грани, и это очень опасно. Упадёт – и с концами. Оборвёт все контакты, забудет этот этап жизни, отрывая умершую частичку себя. Если бы он смог так, они бы давно уже встречали новый рассвет. Не вместе, зато счастливые и свободные. Но он не отпускает. Не может перебороть привычку любить. Не может перестать лгать себе. И так хочется смеяться, бить посуду, рвать на себе волосы или спалить эту чёртову квартиру. Но он лишь улыбается темноте и ставит чайник кипятиться, заливая воды больше, чем требовалась бы на одну кружку. Одним рывком закрывает надоедливые створки окна, почти выбивая хлипкое стекло, и аккуратно вытирает лужи на столе. Он думает, что они дошли до ручки. Наивно, не обращая внимания на вечные проигрыши друг другу, скатились в ничто. Наверное, так выглядит отчаяние. Холодно, сыро, безвкусно и непроглядно. Они топчутся на месте, разводя по-наивному детские игры. И в этих играх Хэви и автор, и режиссёр, и сценарист, который не справляется с нагрузкой. Подмоги не придёт, сроки горят, нервы на пределе, и ты мечешься, загоняя себя до точки, когда остаётся лишь в тишине слушать, как конфорка у газовой плиты тихо пощёлкивает в темноте. Назад не вернуться, вперёд не пройти. Движения нет, результату появиться неоткуда, и от этого так паршиво, но эмоции кончились, началась пустота, и даже от этого уже не тянет реветь – только тихо выдохнуть в промозглый воздух и снова опуститься на стул. Небо, затянутое поволокой серых облаков – они грузные и тёмные, не в пору такому солнечному миру – мелкие противные капли дождя, попадающие за воротник лёгкого свитера, холодный ветер, заставляющий щёки краснеть, и ни намёка на просвет – Хэви чувствует эту погоду внутри, когда за окном идёт ливень, и сверкает молния. Он не знает, куда пропало солнце, греющее его изнутри всю прошлую жизнь. В его настоящем мире всё одинаково. Не серое, скорее безликое. Оно имеет свои цвета, но они смешиваются в грязные оттенки и заливают глаза, не давая отвлечься или сбежать. И у Хэви в голове взрываются сверхновые и далёкие галактики, когда снаружи только пустая квартира и одинокий стул. И от этого обидно чуть меньше, чем безжизненно. Чайник закипает мучительно долго, чёртова дверца у ящика скрипит слишком громко, настолько, что голова раскалывается, но все звуки перебивает звук ключа во входной двери и тихие чертыхания. В воздухе веет ароматом солнечных лучей и холода. Хэви мечется внутри, снаружи оставаясь всё с тем же уставшим взглядом. Отставляет кружку в навесной шкаф, попутно доставая из холодильника заранее приготовленный ужин, и, тихо прикрывая дверь на кухню, выходит в коридор. В прихожей шуршит лёгкая ветровка и бьются о тумбочку новенькие наушники, но Хэви не видит всего этого – восстанавливает картинку по привычным наблюдениям и заученным наизусть движениям. Как Ди перекидывает ключи из руки в руку, прежде, чем положить их на дальнюю полку, не наклоняясь, стаскивает высокие кроссовки и перекидывает длинный хвост, который неудачно приземлился на статные плечи, одним лёгким движением головы. Сейчас блондин скинет футболку прямо в коридоре, проскользнёт в тёмную ванную, даже не включая света – лишь небольшую тёплую лампочку на зеркале – и завалиться в горячую воду на добрых пол часа. За это время младший должен успеть подобрать раскиданную одежду, тихо защёлкнуть входную дверь, аккуратно сложить наушники и незаметно свалить в спальню. Если повезёт – Ди не появится в зоне видимости до следующего дня. В противном же случае Хэви будет утопать в чужом холодном взгляде и таять от горячих прикосновений. И он уже готовится к худшему, тихо выжидая на краю двуспальной кровати. Он ненавидит эту атмосферу – когда ждёшь чужого тепла, как последнего лучика света, и боишься увидеть темноту в глазах, которые должны были быть единственным маяком. Руки уже не трясутся, и Хэви кажется, что он больше не принадлежит своему телу. Своей жизни. Он смотрит глупую подростковую драму, где заранее решена каждая эмоция. И он не имеет права влиять на сюжет. На кухне включается свет – впервые за несколько дней – гремит тарелка, и слышится шум газовой плиты. Стул тихо отъезжает по тёплому кафелю, уже совсем не раздражая скрипящими звуками. В квартире становится чуть теплее, чем было с минуту назад, и за это изменение Хэви готов положить весь мир к ногам Ди. Но стоит опомниться, и все накалённые лампочки перегорают вместе с терпением. Он открывает глаза, когда кран с водой резко закрывается, и в гостиной хлопает дверь. В эту же секунду загорается экран ноутбука, небрежно брошенного у изголовья кровати, и слёзы, казалось бы уже высохшие, снова наворачиваются на глаза. Но от них избавляются также быстро, как захлопывают крышку ноутбука. Терпения не осталось. Их время вышло. Да и никаких "их" больше не существует. Он пролетает коридор за два шага, торопясь, чтобы рой сомнений не успел догнать его у самого порога, влетает в комнату под аккомпанемент дребезжащих дверных стёкол и останавливается лишь у дивана, на котором расслабленно лежит брат с наушниками и планшетом в руках.       – Ты снова зашёл без стука, – Не поднимая глаз, так холодно, как умеет только он.       – А ты снова изменяешь мне, – Без оттенков истерики или слёз. Пусто и безэмоционально, настолько серо, что Хэви вздрагивает от собственного голоса.       – Не начинай, прошу тебя, – Наушники раздражительно летят на тумбочку, и Ди закатывает глаза в своей излюбленной манере. – Я устал, правда.       – Я не начинаю, а заканчиваю. Здесь и сейчас. Старший отказывается воспринимать только что произнесённую фразу, тупо пялясь на чужие дрожащие руки. Блондина и самого трясёт изнутри от такого Хэви, разрывает на кусочки от этого бесчувственного тона, но снаружи лишь пренебрежение. Видя, что Ди не обращает внимания на состояние младшего, Хэви решает начать тот разговор, которого так долго избегал:       – Она была рыжей, с певучим высоким голосом и зелёными глазами, старше тебя, но ниже и слабее. Младший заходит с козырей, раздавливая брата по дивану. Судорожно вспоминает то сообщение, которое только что прислал его друг из общежития. Всё до последней запятой, чтобы добить этого эгоистичного козла.       – Стонала под тобой как последняя шлюха. Так что слышала вся общага, и вы сломали одну пружину у самого изголовья. Хэви горько усмехается, видя страх, проскользнувший в голубых глазах, но продолжает, не отводя взгляда:       – Её день рождения зимой, она ненавидит жару и обожает булочки с корицей в кондитерской, напротив художественного института, где ты её и встретил. Вы знакомы два дня. И переспали ровно в три раза больше. Ди не успевает вставить и пары слов, когда диван рядом прогибается и Хэви хищником нависает над хрупким телом:       – Я знаю каждую и каждого, с кем ты изменил мне. Могу перечислить все бары, в которых прожигал мои деньги, лишь бы не возвращаться в эту чужую квартиру. И я, блять, не позволю больше так обращаться со мной. Ди сто раз жалеет, что когда-то научил младшего взламывать базы данных и чужие мобильники. Жалеет, что намеренно пытался сломить всё светлое в этом невероятном человеке. Впервые думает, что Хэви способен заменить всех любовников из подпольных кабаре, с лихвой возмещая всю когда-то украденную любовь. Но уже поздно.       – Я не буду оправдываться. Давай просто сядем и спокойно поговорим.       – Нет, дорогой брат, – Зрачки заполоняют всю изумрудную радужку, и обычно светивший теплом Хэви сейчас полыхает голубым пламенем. – Мне не о чем с тобой говорить. Молочную кожу на шее грубо сжимают, когда Ди пытается вырваться и выровнять счёт. Он задыхается, но по-прежнему смотрит с вызовом. Его гордость почти трещит по швам, когда Хэви резко отпускает, видя, как капилляры в голубых глазах начинают лопаться. Рыжий думает, что превратился в монстра. Но тут же оправдывает это тем, что демона нельзя обыграть, не имея его силы. Ди сейчас лучше позорно сбежать, иначе будет поздно. И это прекрасно понимают оба, но первый не даст фору, а второй не подожмёт хвост даже при угрозе смерти. Пока руки невольно сжимаются в кулаки, Хэви чувствует запах раскалённого железа и крови. В голову ударяет ощущение тонкой шеи под ладонью, а взгляд упирается в холодные глаза напротив, в которых проскальзывает не только страх, но и, кажется, больное любопытство. Ди нарочито медленно опирается на подлокотник дивана, внимательно следя за напряжёнными руками младшего. Он расслаблен ровно настолько, чтобы брат не смог причинить ему ощутимых повреждений. Он не даст выиграть в этой игре. Украдкой следя за плавными движениями Ди, Хэви почти готов принять чужие правила, когда вдруг осознаёт, что его чувства принимаются лишь за глупые догонялки, а не что-то способное ураганом снести всю сдержанность старшего. И он решает изменить это. Горячая ладонь одним движением дёргает чужое тонкое запястье, фиксируя руку над блондинистой головой. С наращенной мускулатурой младшего ему не составляет труда полностью встряхнуть хрупкое тело, не давая возможности пошевелиться. Ди успевает лишь усмехнуться, позволяя завалить себя на спину.       – Ты не веришь, что я могу исчезнуть, – Хэви тяжёлой тенью нависает над братом, опаляя ухо злобным шёпотом. – Не веришь, но боишься. Ди тихо выдыхает, оставляя правду без ответа. И только сейчас осознаёт, что младший вырос из состояния, когда его можно было без страха и совести водить за нос, выжимая всю энергию до последней капли. Теперь они играют по-крупному.       – И что ты сделаешь? – Блондин вызывающе ведёт по рыжим прядкам отросших волос свободной рукой, задевая пылающие от гнева щёки. – Поскулишь на ушко? Или выгонишь из квартиры? Ди уверен, что дальше слов брат не зайдёт – слишком невыносимо ему будет переступать свою зависимость к старшему. Но вся уверенность слетает после молниеносного рывка, в котором обе руки блондина оказываются в цепкой хватке, не позволяя свободно двигаться.       – Я не знаю твоих мотивов, твоих мыслей насчёт меня или планов на моё существование, – Хэви кажется спокойным настолько, что от него веет металлом. – Но если ты хотел сломить меня, то у тебя получилось. Звякает бляшка ремня чужих джинс и тут же оказывается туго затянутой на молочных запястьях. В глазах Ди наконец-то проскальзывает искра настоящего страха, и Хэви победно усмехается. Его месть будет сладкой. Они оба захлёбываются в поцелуях и шторме эмоций. В один миг в голове смешивается столько чувств, что начинают трястись руки, и свитер стянуть становится всё труднее. Хэви ощущает отвращение, жар, жалость и злость, поглощающую всё вокруг страсть, и абсолютную ненависть к человеку под ним. Спектр эмоций вращается также быстро, как он спускается укусами к полу расстёгнутым джинсам, пока Ди задыхается где-то сверху. Домашняя безрукавка на молнии уже полностью распахнута, и грудь блондина горит от прикосновений холодных губ. Старшему сейчас нужно думать о своём спасении, но он лишь раз за разом прокручивает собственные действия и почти скулит от беспомощности. Ему отвратительно осознавать, что он проиграл в этой глупой игре. Понимать, что как бы сильно он не пытался избавиться от этой открытой раны, Хэви притягивал обратно. Он мечтает скомкать и выбросить эту больную зависимость от родного брата. Растоптать солнечную улыбку, которая когда-то ослепила настолько, что Ди потерял весь мир в этих лучах. Хэви бесил своим голосом, патокой льющимся при каждом слове, раздражал щенячьим доверием и бескорыстным характером. Он родился мальчиком, в глазах которого мерцал радужными красками весь мир, человеком, который заслужил отношения намного лучше, чем его одаривало окружение. Хэви стоял не ниже иконы. Он был воплощением всего хорошего, всего того, чем не смог стать Ди. И за это хотелось мстить. Ломать долго и беспощадно, преступая через дикую привязанность и любовь, обрывая цепи животного желания и нежных прикосновений. Ди ломал его с такой силой, что ранил самого себя. И сейчас отголоски собственных измен и пьянок пролетают в голове вместе с осознанием того, что Хэви является единственным человеком, под которым он готов позорно стонать от удовольствия. И младший даже не старается вырывать звуки из груди блондина, когда Ди уже прокусывает себе губу, прежде чем сдаться и протяжно проскулить. Хэви передёргивает от искренности и нетерпения в чужом голосе, но он больше не уверен, что эти эмоции искренние. Внутри все вспыхивает от ноющей боли, и приходится замереть на пол секунды, чтобы унять сердцебиение, а затем вспомнить, что теперь ему должно быть плевать, расстёгивая наконец ширинку, наслаждаясь беспомощными брыканиями старшего. И Ди первый раз в жизни готов сгореть со стыда, когда Хэви рывком сдёргивает новенькие джинсы, которые с грузным грохотом летят на ламинат. Веснушки на бледных щеках затапливает морем румянца, пока младший с удовольствием рассматривает напряжённую ткань боксёров. Ди кажется, что брата жестоко переклинило, потому что такого дикого блеска в зелёных глазах он не видел ещё ни разу. И понимая, что это не сулит ничего доброго, блондин снова начинает надрывать мышцы рук в попытке ослабить собственный ремень на запястьях.       – Прекращай, – Мимоходом шипит Хэви, жёстко сминая чужой пах. В ответ Ди лишь сильнее сжимает челюсть, отталкивая горячие ладони. И Хэви по инерции отодвигается от безвольного тела, но лишь для того, чтобы изменить ход игры. Ди оказывается сверху, седлая широкие бёдра младшего, на секунду ощущая, как жёстко трётся ширинка о тонкую ткань боксёров. Но позорно напоминать о своём проигрыше он не собирается, потому, собирая в кулак всю оставшуюся гордость, пересаживается на чужой пах, намеренно проезжаясь по нему ягодицами. Хэви, не реагируя на провокации, прижимает чужие ноги к дивану, не давая вырваться из цепкой хватки, задерживается на тугой резинке, раздумывая, стоит ли давать поблажки, но видя, как Ди вызывающе прогибается в пояснице, спускает лишнюю ткань, обнажая блондина полностью. Теперь стыда, кажется, не осталось вовсе, все границы слетают туда же, где только что был здравый смысл, и в голове остаётся только вид залитых румянцем веснушек и мысль о мести. Сердце бьётся как подбитая птица, эмоции рвутся наружу и кажется, будто оставшиеся слёзы сейчас прыснут из голубых глаз, и вся необъятная глупая влюблённость растопит холодный взгляд, но ни один не покажет чего-то, кроме ненависти и превосходства. Хэви, на секунду зависая в чужом взгляде, бёдрами подкидывает лёгкое тело вверх, чтобы одним движением спустить собственные потёртые джинсы, и головкой камнем стоящего члена пройтись по разгорячённой дырке. Ди, уже смирившийся с проникновением без растяжки, лишь глазами указывает на тумбочку, стоявшую у изголовья дивана, моля о небольшой поблажке. Хэви секундным движением нащупывает тюбик в одном из верхних ящиков, тут же выдавливая холодную смазку на собственный член, и проходится мокрыми подушечками по горящему входу. Он проникает сразу двумя пальцами, чувствуя, как напрягаются все мышцы чужого тела. Внутри горячо, но не туго, и младший готов на сухую взять возлюбленного, лишь бы показать, какую боль он испытывает. Ди уже от двух пальцев мечется в противоречивых чувствах, готовый вот-вот разрыдаться, пока не осознаёт, что Хэви, ногтями царапая старшего изнутри, наконец достаёт пальцы. Блондин откидывает голову назад и скулит, когда его силой насаживают на горячий орган. Он забывает как дышать, представляя, что будет дальше, когда в него войдёт не только головка. Даже несмотря на то, что его растягивали ещё прошлой ночью – его снова передёргивает от воспоминаний о собственных изменах – внизу всё горит, заставляя с силой сжимать челюсти. Хэви ни на секунду не прикрывает глаза, наблюдая за всеми эмоциями на чужом лице, сильнее надавливая на связанные запястья. Блондин теряется в пространстве, когда его натягивают до упора, теряя темп и вбиваясь совершено дико. Он хочет упасть на чужую грудь, но ему не позволяют, заставляя опираться на собственные руки. Впервые за все сексуальные контакты идеальная осанка Ди теряется в молниеносных, беспрерывных толчках. Пахнущие золотистой пшеницей волосы падают на взмокший лоб, и Хэви заботливо убирает выбившиеся прядки за горящие уши, тут же накручивая светлый хвост на кулак и оттягивая его назад. Ди сопротивляется несколько секунд, пока не отвлекается на чужие бёдра, внезапно замедлившие жёсткие толчки. Хэви сдерживается из последних сил, чтобы не довести себя до разрядки, но поиздеваться над братом сейчас важнее собственного стояка. Он оттягивает прядки блондинистых волос назад, заставляя снова насадиться до упора, и не даёт качнуться, чтобы вновь почувствовать жаркое трение. Хватает за шею сильно и грубо, оставляя красные следы от ногтей и подушечек пальцев, и следит за трепетом длинных ресниц, которые слипаются от слёз и макияжа. Подводка Ди течёт, перекрывая рой веснушек, и скатывается по подбородку, пачкая чужие пальцы. И Хэви не без удовольствия растирает её по всему горящему лицу, в то же время выходя из тугого прохода, оставляя внутри лишь головку. Старший теряется в ощущениях, не оставляя попытки возобновить животные толчки, вырывает волосы из чужой ладони, оставляя клок в крепко зажатом кулаке, и с силой насаживается. Хэви лишь усмехается, чувствуя, как чужие слёзы и тушь стекают по его груди. От стона старшего почти рвутся ушные перепонки, а вместе с ними и оставшиеся нервы, потому Хэви снова начинает двигаться, чувствуя, как брат неосознанно подмахивает бёдрами и трётся членом о чужой живот. Хэви отпускает последние частички себя и, резко поднимая чужой подбородок, целует как в последний раз – отчаянно, горько, чувствуя на языке привкус чужих слёз и пьянящий вкус крови, которая тихонько сочится из прокусанной губы. Ди кончает с искрами в глазах и затёкшими руками, содрогаясь всем телом и ненавидя весь мир в этот момент. Он не замечает, как Хэви без единого звука заливает собственный живот и диван белёсыми каплями и резко дёргает бляшку ремня. Блондину нужно ровно две минуты, чтобы прийти в себя и понять, что на шее всё же остались синяки, а руки натёрло до красных полос на запястье. Ещё минута нужна, чтобы стереть слёзы и подводку с щёк и осознать то, что это был самый бурный оргазм за всю его насыщенную жизнь. И наконец прокрутить в голове факт того, что они только что полностью сломали их собственный карточный замок, построенный на жажде мести и больной зависимости. Он думает, что это был вовсе не секс, а дикий ураган их чувств. Животных, необъятных, местами уродливых и неправильных, но самых стихийных и настоящих. И они только что уничтожили их все – до последнего вздоха и чужого прикосновения. Ди так и остаётся сидеть на диване, когда Хэви холодно скидывает его с собственных бёдер и тихо удаляется из комнаты. Он не шевелится, когда слышит, как вся одежда из шкафа летит на пол, а потом точным броском отправляется в чемодан. Лишь садится на край дивана, шурша сбившимся пледом, и скидывает мешающую жилетку. В голове звучит учтивый голос отца, когда Ди понимает, что горбит спину. Впервые за несколько лет. Ему кажется, что на плечи давит совсем не измотанность, а страх и отвратительное чувство потерянности. Хэви доказал ему, что не заслуживает такого отношения. Доказывал все два года совместной жизни, и даже больше. А Ди играл в свою собственную игру, без правил и права на реванш. И вот ходы закончились, а победителем вышел вовсе не он, хотя первоначальная цель достигнута– он растоптал ненавистный оптимизм и горящий взгляд. Но почему тогда так пусто? Фантомные прикосновения и горячие губы до сих пор чувствуются по всему телу. Чужие слёзы почти физически ощущаются на собственных щеках. В воздухе витает аромат специй, с любовью добавленных в ужин, и жара ледяных ладоней, которые держали с нежностью, хоть и не всегда заметной. Атмосфера любви и обожания до сих пор не выветрилась беспощадными порывами промозглого сквозняка, и это давит на подсознание, вспышками возвращая воспоминания. Но блондин лишь спокойно прикрывает веки, давая слезам высохнуть, а дыханию принять привычный безразличный темп. Он хотел бы, чтобы ему было всё равно, но стены давят, и глаза не открываются из-за дикой усталости. Он очнётся, лишь когда услышит хлопок входной двери. Сотрёт непонятно откуда взявшиеся слёзы и, покачиваясь, перешагнёт порог комнаты. Квартира опустеет на его глазах, и все краски перекочуют за светлым мальчиком, унёсшим с собой солнце. В прихожей Ди найдёт записку и деньги за коммунальные счета: "Не сдохни от голода и скуки. Твой цирковой пёсик". Его перекорёжит от дикой сухости и холода, он вспомнит эти безразличные глаза в дверном проёме, но тут же заметит ещё влажный солёный след на углу бумаги, и руки задрожат сильнее. Он начнёт гадать, кому больнее будет отпустить и отпустят ли они вообще. Ведь город, в котором их слишком мало, – место, которое оба из них постараются избегать. Они будут спотыкаться на каждом шагу, небо перестанет отражаться в серых лужах, и Ди уже не уснёт в пустой квартире, будет считать минуты, зарываясь трясущимися пальцами в спутанные волосы. Он захочет закричать на всю комнату о том, что мечтает снова почувствовать себя дома. Но его не услышат. Потому что дом пропал вместе с копной огненных волос и самыми тёплыми глазами. Пропал, но он всё ещё его. И Ди до сих пор будет иметь полное право вернуться туда, куда тянуло его всю жизнь, к тому, с кем всегда хотелось провести эти ничего не значимые в исторической летописи годы. Но, может, с этим человеком Ди смог бы найти себя в этой блёклости серых зданий и бесконечных событий, мельком проносящихся перед глазами? Может, Хэви снова бы смог безжалостно ворваться без стука в ледяное сердце и растопить корку тёмного холода? Но все эти вопросы безжалостно отпадают, когда взгляд перекидывается на силой захлопнутую входную дверь. Ди лишь яростно трясёт головой, разрывает записку, рассыпая клочки по полу, и проваливается в бездну необъятной ночной темноты, прерывающейся лишь размеренным тактом дождя по подоконнику.