disease

У Чонгука в какой-то момент все идет под откос. На учебе — в облаках витает, врезается в других студентов, забывает про дедлайны, на работе — в облаках витает, путает заказы, по шапке получает от начальства. Занимается в зале, танцует или даже просто делает блядскую чашку кофе — чувства соулмейта жужжанием на периферии отпечатываются, затмевая собой всю остальную жизнь. Чонгук не подписывался на такое. На радостные лица в толпах («О боже, я так люблю тебя. Как хорошо, что судьба свела нас!»), на мир, из каждой дырки которого скандируется одна мысль во множественных вариациях: ты будешь счастлив только со своим соулмейтом. Иногда (всегда) парень мечтает оказаться в информационном вакууме. Чонгук усмехается невесело в ответ на просьбы родителей, знакомых одуматься, полюбить человека, которого ты знать не знаешь, вместо того, чтобы задать вопрос: «А если он умрет? Кто ты без своего соулмейта?». Он смысла спорить в упор не видит, поэтому время не тратит на перетягивание каната, улыбается приторно и кивает, мол, да-да, сделаем вид, будто я тебя услышал. У Чонгука непрошенным гостем влюбленность изнутри ребра ломает, а ему и смешно, и больно: влюбленность-то не его, да и не к нему — он бы знал. Как же Чон Чонгук ненавидит эту реальность, где каждому пара предназначена, он бы зубами выдрал кожу, где находятся эти зудящие метки, раскаленным железом клеймящие тебя, твои чувства, всю твою жизнь. Ненавидит чувствовать себя так, будто мир — конвеер палочек твикс, где он — бракованный, поломанный, не такой. После месяцев агрессивного невмешательства в нулевые знания о своем «предназначенном» (Чонгука всегда передергивает на этом слове), он узнает, что его вторая палочка твикс Ким Тэхен (как неожиданно!) учится в том же университете на пару курсов старше и встречается с Чон Хосоком, братом Чонгука. Впервые Ким Тэхен стыдом ошпаривающим давится, когда его возлюбленный притаскивает на спине его предназначенного, счастливо хихикая, братом своим представляет, говорит, Чон Чонгук зовут, говорит, надеюсь, вы подружитесь, говорит, самый добрый малыш на свете и еще говорит-говорит-говорит, пока у Тэхена волосы на затылке дыбом встают. Личный страх Ким Тэхена имеет приятный голос, детское лицо и взгляд невероятно тяжелый, как будто не девятнадцать ему, а сто девяносто. Ким взгляд старательно отводит, тело виной насквозь прошивает. С вероятностью в сто процентов знает — Чонгук догадался. Не ластится, не вешается со сносящей все вокруг надеждой в глазах, не дрожит от волнения и трепета. Чонгук рукава худи на запястье натягивает судорожно, запоздало вспоминая, что там напульсник же. Сухая улыбка кривым росчерком застывает на лице и, когда Хосок идет на кухню ставить чайник, Чон говорит: «Мне от тебя ничего не нужно». Тэхену кажется, что Антарктида находится не на Земле, а в душе хосоковского брата. В изменившейся атмосфере можно прощупать невероятное напряжение, Хосок приносит чай-дипломатии-и-мира-во-всем-мире, но даже температура напитка под сотню градусов не сможет растопить ледяную стену неприязни Чонгука. — Я бы сказал, что надеюсь, мы больше не увидимся, но ты же парень хена, — плечами пожимает непринужденно, продолжая улыбаться, а в глазах — ни тени даже отдаленного дружелюбия. Тэхену неприятно до ужаса, но обвиняюще рыкнуть «в чем твоя проблема» сейчас равно тому, что он признается в собственной тупости и недогадливости. Он глупым не был, недогадливым тоже. Колени полным сожаления взглядом прожигает, сжимает слишком горячую кружку пальцами длинными неосторожно, шипит от боли и мельком удивляется, как Чонгук спокойно кипяток держит. Чон себе признается, что Ким в его злобе не виноват, но необъяснимая ненависть репеем к нему цепляется. По возможности избегает дальнейшие встречи с соулмейтом. Когда на парня учеба лавиной сваливается, он понимает отчетливо — ему плохо. Ему так плохо, что хорошо до одурения. Чонгук задыхается периодически на грани отключки, часто приходит в себя зимой на улице в одном свитере, судорожно вдыхая морозный воздух. Затем отлеживается с высокой температурой и бредит о мире, где нет распределяющей шляпы, которая указывает добровольно-принудительно на того самого единственного человека. Снова выздоравливает, но задыхаться не прекращает. Списывает свое состояние на астму, пока весной не узнает, что у нее есть имя — Мин Юнги. Чонгукова душа к Юнги кошкой ластится, одобрение и ласку выбить пытается, а у Юнги на запястье и в голове Пак Чимин и очередной дающий обоим едва уловимую надежду перепихон. Одному — что станет легче, другому — что полюбят не призрачного парня, а его. Чонгук ненавидит себя (и немного Юнги) за то, что не может прекратить все это, жмется ближе так, чтобы кожа к коже, кости к костям, так, чтобы ни клочка воздуха между, так, чтобы утонуть. Пропадает с концами в его низком голосе с хрипотцой, сдавленных вздохах, подрагивающих ресницах, заломленных от удовольствия бровях, коже молочной с собственническими фиолетовыми отметинами, морщинках вокруг глаз, когда тот улыбается тепло-тепло, а затем так заботливо треплет его по загривку (с каждым разом у Чонгука рубцов на сердце становится все больше), рукам, сжимающим его до синяков и доводящим до края. Чонгук мечтает, чтобы синяки остались навечно, как то, что принадлежит только им двоим, кроме нечастых встреч. Старается пропитаться запахом Мин Юнги, залезть внутрь него, остаться там навсегда, с горьким сожалением думая, что каждый новый раз — последний. И каждый раз бьется о закрытые двери, за которыми ехидно посмеивается эфемерный Пак Чимин и в ладони подбрасывает сердце Юнги. Чонгуку не нужно даже спичек, чтобы жечь города своим отчаянием. Он и сам горит. Горит ярко, с фейерверками, сильно, что все больше сомневается в конвейере соулмейтов, ведь на запястье чонгуковском завитками расцветает не Мин Юнги, а на миновском — не Чон Чонгук, но Чонгуку рвет крышу так, что только Мин заикнись — и он бросится на амбразуру. И каждый чертов раз бросается как в последний. Сторожевым псом охраняет ревностно от всех Пак Чиминов в округе, но пропускает момент, когда Юнги сам его находит. У Чонгука планеты с орбит сходят, кукловод нити все обрезает, сначала отказывают конечности, затем — сердце. Он ненавидит эту реальность. Его рвет изнутри, но он сидит и смотрит, как смеется и слегка щурится его не-предназначенный, слышит переливы мелодичного голоса этого Пак Чимина и ломается. Проходит самые долгие полгода в жизни Чона. Мин ни разу ему не пишет, встреч не ищет. Чонгука от несправедливости крошит. Обреченность грузом тяжким оседает на его плечах. Осень огненно-золотыми листьями причудливо летит в пропасть морозных вечеров. Как похоже, думает Чонгук, только его пропасть не имеет дна. Как и в прошлом году, он находит себя в одном свитере на заснеженном крыльце и одуряющем морозе. Палит дешевые сигареты, которые помогают разве что согреться (и это тоже нет). Снова болеет, в этот раз болезни более затяжные. Танцы бросает. Февраль отвратительно влажный, но не теплее января. Чонгук невесело ухмыляется, подпаливая сигарету. Слышит смешок, меняется в лице неотвратимо, слезы против воли застывают в глазах. Голову поднимает тяжело, счет идет на секунды, время замирает на легкой улыбке того, кого Чонгук бы предпочел не называть, того, кем Чонгук стал, того, чьими воспоминаниями жил почти год. Но вот он стоит, улыбкой своей руша с трудом установленный хрупкий мир. Нет ни единой причины, почему он мог бы здесь быть — закончил университет в том же году, как нашел сначала его, а затем Пак Чимина. Кутает в свое пальто Чонгука, на немой вопрос улыбается тепло-тепло, за загривок треплет заботливо, а с его губ срывается такое нужное: «Не то. С тобой — то». Чонгук рыдает до хрипа, за Юнги цепляется неверяще и затем затяжно болеет. Но хроническое «Мин Юнги» лечить не собирается.