выдумка

Растерзайте меня. В моей же постели. С ума сошел. Глупый мальчишка. Как ты вообще до этого додумался. Грубее. Жестче. Почему Вы ещё не растерзали меня до крови? Меня выворачивает от твоей грязи. Пожалуйста. Мерзость. Тебе повезло, что я добр к такому отвратному мальчишке. Вот бы настоящий Джотаро был бы так же жесток, как и демон в голове Джоске. Вот бы выдумка совпадала с реальностью. Тогда, возможно... — Папочка, я хочу... — Джоске впивается зубами в помятую наволочку подушки, сминает свои причитания, как нож сминает пальцы на разделочной доске. — Ах, черт. Ещё. Вот так. — Вот так? — вторит ему Джотаро. Он над ним, за ним, и сила его толчков раз за разом впечатывает спинку кровати в стену. Громко, громко, громко. Джотаро повернут к окну спиной. Краев его нагого силуэта касаются лучи заходящего солнца, прелестные остатки дневной яркости, уступающие место сумеркам. Тело Джотаро не сияет украденным светом, но Джоске кажется, что вот-вот засияет. — Ммх! Ему трудно связать и пару слов. Джоске сильнее кусает подушку, его пот и слюна влажно стекают по липкой щеке. Сумасшествие, безумие, безумство, длящееся неделями. Отсчет начался давным-давно: смерть дедушки, орава обладателей стандов, новые друзья — всё это были движения секундной стрелки, которая привела его к этому моменту. К предшествующему мигу. К неуместному ликованию оттого, что Джотаро Куджо вколачивается в него снова и снова. Джоске знает, что он больной на голову. И не чувствует вины, как бы ему ни хотелось. — Ох. — Джоске до боли выгибает шею, чтобы посмотреть, как его используют. Трахают. Джотаро задыхается, пялится на соединение их тел, вколачивается в него быстро и жестоко. — Ох. — Такой тугой, — стонет Джотаро и больно хватает Джоске за задницу, хватает всей ладонью. От резкого шлепка у Джоске мозг стукается о черепушку. — Твою мать. Идеально. Восхитительно. Легко забыть, какое глубокое отвращение Джоске должен питать ко всему этому. Но никакого отвращения он не испытывает, не может. Как это? К несчастью, это очевидно. Он любит Джотаро. Да, конечно, Джоске любит его так, как полагается любить семью. Он и есть его семья. В сердце Джоске томится тихая, вечная нежность: примерно так же он любит маму. Эта любовь к Джотаро расцвела в миг, когда они встретились, ударила молнией, перечеркнув годы чуждости. Это было легко. Но это ещё не всё. Затесались тут и крохи любви прямиком из дешевого сериала. Любви-фантазии. Эту любовь он чувствует, когда его кулак адски плотно сжимает член, быстро водит вверх и вниз, пока Джоске листает потертые, липкие страницы любимых порножурналов, и каждый раз ощущает укол невыразимого желания в низу живота. Можно ли это вообще назвать любовью? Любовь ли это, если он постоянно напоминает себе не повторять тех же ошибок? Если он чувствует тот же укол вины после каждого растянутого оргазма, каждого яростного поцелуя, каждого ночного звонка по телефону; и ему хочется, чтобы звонки были длиннее, но что он будет делать, если однажды мама вчитается в счета за телефон и увидит, что он постоянно звонит по одному и тому же номеру? Что тогда? Как ещё это назвать? Нет, это наверняка любовь, думает Джоске, стоит грубым пальцам Джотаро зарыться в его растрепанные волосы. Когда они впервые переспали, и Джотаро искупал его в ванной, между ними была только любовь. Это была любовь, когда Джоске целовал его вне постели, полностью одетый, и Джотаро притягивал его к себе просто потому, что хотел ощутить прикосновение кожи к коже. Джоске юн, но не так наивен, чтобы поверить, будто с мальчишками на пару ночей обращаются так нежно, как это делает Джотаро. Джотаро — взрослый. Взрослый, который дорожит своим благоразумием, считает его величайшей ценностью. До того прагматичен, что держит рот на замке, даже если изнывает сердце. Может, Джотаро верит, будто молчание — наивысшее проявление любви, на которое он способен? В том-то и разница между ним и Джоске. Хотя Джоске и сам не лучше: сомнение и притворство уже вошли у него в привычку, но он знает, что молчать нельзя. Надо признаться, что он любит. Развеет ли он когда-нибудь свою выдумку, обличит ли тяжесть на груди в слова? Джоске не признается в этом даже наедине, когда трется пахом о подушку, умоляет себя не кричать. Не признается и сейчас. Если он до того бдителен, что его не слышат даже призраки, то и живым никогда не узнать его тайну. Призраки внимают. Им больше нечего делать, кроме как впитывать всё, что они оставили позади. Образы людей, мест, предметов. Поэтому Джоске и разговаривает с дедушкой, когда остается один, когда убирается, когда делает домашнее задание за обеденным столом. Призрак любящего человека никогда не покинет тебя. Он заполнит щелочки и трещины в стенах, забьется в потерянные вещи, пока ты сам не решишь, что призрак тебе больше не нужен. Но Джоске не может решиться на такое. И, наверное, никогда не сможет. Забавно. Это он попросил Джотаро прийти сюда. Умолял, чтобы тот взял его в его же постели. Чтобы трахнул его быстро и грязно, пока мама ушла в магазин, подальше от дома, выбежала всего на сорок пять минут, максимум — на час. Скоротечный промежуток. Ужасающий сигнал, знаменующий одну лишь реальность. Вполне возможно, что мама забыла кошелек и уже возвращается домой, а может, устала и вовсе передумала идти в магазин: лучше она откроет бутылочку вина и разогреет остатки ужина. Реальность ужасает. Всё по-настоящему. В доме Джоске нет обслуживания номеров. Нет и самих номеров. Каждая вещь в его доме имеет предназначение, принадлежит хозяину. Ей обладают. В отеле нет такой роскоши. Номер чист, будто нагая выставка человеческой повседневности: кровать, ванная, мини-холодильник, распорядок. Как бы долго постоялец не снимал комнату, он никогда не станет её хозяином. Временная иллюзия собственности. Выдумка. Джоске принадлежит его кровать. Его коллекция CD-дисков, плакатов, его одежда и потайная коробка в шкафу: всё это его. Всё настоящее. И в каждой вещи — призраки с бессмертными сердцами. Руки на бедрах Джоске приподнимают его, насаживают глубже. Он так сломлен, что пугается своего невольного вскрика, резкого и сильного. Звук разбивается о стены, о татами, об оконные рамы. Любая вещь в этом доме, способная увековечить раскрытую тайну Джоске, развеивает фантазию. Все они заодно: и автоответчик, и радионяня, купленная шестнадцать лет назад, и пустые кассеты, на которых Джоске ещё ничего не успел записать. Вскрикнуть — сладчайшее предательство, но тело Джоске не хочет ему поддаваться. Член Джотаро задевает его простату, и от этого медленного движения тепло щекотно расползается по груди, по щекам, по самым жилам. Сильные, липкие от смазки пальцы лениво ощупывают серьги в мочках Джоске. Касание, ласка, ощущение: всё это слишком. Раздается ещё один вскрик, бездумная мольба. — Папочка, — бормочет Джоске. Ему уже не выкарабкаться из ада. — Нет-нет-нет-нет, не надо. — Почему? — Неужели всем взрослым надо вечно докопаться до самой сути? — Ты же сейчас кончишь. Да, Джоске сейчас кончит. Он тесно сжимается вокруг члена Джотаро, трепещет оттого, как туго в него вжимаются чужие яйца, и его восторг так чист, что Джоске может вообразить для себя только одно: сейчас он умрет. Но он не хочет умирать. Пока не хочет. Не сейчас. — Хочу целовать тебя, — Джоске сглатывает, — когда буду кончать. Джотаро замирает. Мальчишеское желание Джоске захлестывает их обоих. — Да? Всего один вопрос, один мягкий слог, а у Джоске холодеет в животе. В этом слоге нет раздражения, злобы, разочарования. Это просто голос. Тон уязвимого, застигнутого врасплох, довольного человека. Это Джотаро, просто Джотаро, и он такой, каким знает его только Джоске. — Да, — отвечает Джоске и приподнимает подбородок. Подушка намокла от слюны. — Можно? Дальше они говорят без слов. Джотаро выходит из него и разворачивает Джоске к себе. Рот снова наполняет слюна, когда Джоске видит, что тяжелый член Джотаро, обернутый в прозрачный латекс, стоит меж его мощных, волосатых бедер. Джоске раздвигает ноги и хочет лечь на спину, но Джотаро цыкает, останавливает его. Джоске — больной на голову, и ему неприятно, когда его ругают. Но дело не в этом. Джотаро садится и усаживает Джоске к себе на колени. О. Джоске задевает свой член ладонью, кусает губу, пока руки на бедрах устраивают его поудобнее, пока его мягкая дырочка не поддается члену Джотаро снова. Лицо Джотаро чуть потное, кожа порозовела от напряжения, но он смотрит на Джоске, как и всегда. Похоже, Джоске придется заслужить то, чего он хочет. Придется поработать ради своего эгоизма, своих капризов. Ради того, чтобы Джотаро сдался. Джоске проявит себя. Он опускается вниз, снова насаживается на член. Джотаро вдыхает сквозь сжатые зубы, выдыхает со стоном, и ногти полумесяцами вонзаются Джоске в кожу. Ммм. Веки Джоске закрываются, он пытается вернуть самообладание, но уже слишком поздно. Вскоре Джотаро заполняет его до краев. Джоске никогда не седлал его, никого не седлал. Но это... да. Так правильно, так хорошо. Он сидит на голову выше, ему даруют власть, и он спешит воспользоваться даром. Они занимались сексом, но не так. Джотаро каждый раз дергал за ниточки. Теперь всё по-другому. Джоске дергает бедрами, вертит ими так и эдак, плечи у него трясутся, пальцы исследуют кожу Джотаро. Он касается выцветших шрамов, линий загара, родинки, родимого пятна. Кожа Джотаро тянется, когда он дышит, когда втягивает в себя спертый воздух, стоит Джоске пошевелиться. Между бедер у Джоске всё липкое и потное, отвратное, и с каждым движением раздаются мерзкие звуки. Противно. И горячо. Руки замирают и сжимаются на бедрах Джоске. Хотят движения, трения. Джоске вдыхает для храбрости, приподнимает бедра наполовину и тут же опускается снова. О. Шелохнулся чуть-чуть — и всё? От этого движения у Джоске перед глазами пляшут звезды, и он ошеломленно смотрит на Джотаро. В его глазах немой вопрос. «Тебе что, так хорошо?» А Джотаро седлал кого-нибудь? Он хоть знает, что это за совершенное чувство? По правде, Джоске многого не знает о своем племяннике. Не знает, любил ли он когда-нибудь, было ли в его жизни что-то сильнее, чем безумство, которое происходит между ними. Спал ли он с девушкой. Всегда ли он был сверху, контролировал кого-то. Отдавался ли во власть других. Спрашивать бесполезно, думает Джоске, потому что это развеет выдумку. Их выдумку. Если Джоске узнает слишком многое, то почувствует себя ещё хуже. Поэтому он притворяется. Притворяется, что у Джотаро нет никаких призраков. Что Джотаро годами ни с кем не спал. Что Джотаро не нужна любовь, но почему-то он потеплел к Джоске. Привязался к нему. Отыскал нечто драгоценное посреди пустого, скучного, крохотного Морио. И, разумеется, Джоске чего-то стоит, он может что-то предложить, отдать, научить Джотаро чему-то. Может, это такой способ выпустить пар, а может, нечто большее, какая разница. Это знание принадлежит только Джоске. Он двигается снова и снова, пока знание не обретает смысл, пытается насадиться поглубже, бездумно и нетерпеливо. Да. Джоске ещё жарче оттого, что он контролирует темп. Темп принадлежит ему, и ему принадлежит рот Джотаро, ему принадлежат неуклюжие поцелуи, которые вот-вот перестанут быть поцелуями: они с Джотаро просто дышат друг другу в губы. Рука хватает его бедра грубее, и Джоске всхлипывает, когда она касается члена: его уже долго не трогали, но он не поник. Всё кругом вращается изящными спиралями, давит ему на кости, сотрясает нутро, умоляет отпустить. Джоске разорвется в клочья и не сможет собрать себя воедино. — Джотаро. — Джоске шумно дышит ему в мокрые губы, насаживается так глубоко, что сходит с ума. Ещё чуть-чуть. Неужели всё кончится так быстро? — Джотаро, я... — Несносный мальчишка. — Они сталкиваются носами, когда Джотаро лихорадочно целует его, вылизывает рот, и его рука набирает темп, бедра дергаются в унисон с жалкими движениями Джоске. — Помолчи. — Джотаро, — Джоске сверху, и он не станет ему повиноваться. Пускай призраки услышат. Услышат всё. — Боже, как с Вами хорошо. Вы идеальный. Мой. Ч-черт. Я, я... — Заткнись. — Зубы впиваются в нижнюю губу Джоске, и на этом всё кончается. Спусковой крючок. Джоске весь сжимается и кончает прямо на скользкий живот Джотаро, сперма пачкает их кожу и кровать. Джотаро на полном серьезе закрывает рот Джоске рукой, пока тот задыхается, захлебывается от оргазма. — Ты слишком громкий. Нет-нет-нет-нет. В том-то и дело. Джоске не подчиняется, кусает его ладонь, а Джотаро шипит и отдергивает её. Джоске так хорошо, и какая разница, лично ему плевать, он переплетен с единственным человеком, рядом с которым чувствует себя значимым, желанным. Меня волнуешь только ты, любовь моя. Они снова целуются, и Джотаро восстанавливает темп, вколачивается в Джоске, пока тот обессилел. Джотаро скользит языком к нему в рот, прикусывает губы Джоске и целует, просто целует. Но Джоске уворачивается: он не может, не может сдерживаться и кричит, потому что это слишком, он только что кончил, а его уже трахают снова, пока он болезненно чувствителен. Джотаро плевать. Он рычит, хватает его за подбородок и говорит Джоске заткнуться нахрен. Приказ такой жестокий, что Джоске чуть не кончает снова. Это не по-настоящему. Слишком жарко. Но он — настоящий. Это Джотаро, и он сжимает зубы, когда кончает, дрожит под размякшим, онемевшим телом Джоске. Джоске широко раскрывает глаза: внимательно следит, как Джотаро теряет самообладание. Веки плотно смыкаются, напрягается челюсть, и лицо замирает в миг, когда отступает напряжение. Джоске обхватывает голову Джотаро, касается его лба своим. Не за тем, чтобы поцеловать, но за тем, чтобы просто выдохнуть. Хорошо, что призраки не умеют говорить. Джоске боится того, что они скажут. Когда они с Джотаро приходят в себя и прижимаются друг к другу, Джоске заговаривает. — Хотел бы я, чтобы мы были в отеле. — Джотаро хмурится, и Джоске пытается объясниться. — Я не о том! Только потому что мама, ну, скоро вернется. А я хочу просто... Джоске замолкает. Знает, что сам застыдится своих слов, и они не вяжутся с выдумкой, в которую он поверил. Но самое удивительное то, что Джотаро понимает. Он просто кивает, приподнимается, помогает Джоске слезть с него. — Приведем себя в порядок, и я уйду. — Н-нет. — Джоске сглатывает и готовится к наказанию, которое постигнет его. — Я утром сказал маме, что Вы останетесь на ужин. Теперь Джотаро злится. — Джоске. — Что? Вы же наша семья. Верно, и в этом вся проблема. Джотаро вздыхает и закрывает лицо рукой. — Ну что? — Джоске пытается оправдаться, но ком напряжения продавил яму ему в животе. — Вы ей очень нравитесь. Она не против. — Как по мне, это неразумно. — Джотаро уже одевается. — Мне правда лучше уйти. — Но я хочу, чтобы Вы остались. Джотаро долго смотрит на него. Ему нет и тридцати, а он всегда выглядит таким уставшим. Джоске вообразил бы себе причину этой усталости, но не знает, была ли она всегда с Джотаро, или эту усталость в него вселило что-то извне. Например, призрак. Ребячество Джоске умоляет, чтобы он наконец отбросил выдумку и обнажил перед ними хрупкую правду. Но Джоске не станет. Не сейчас. Он не воспользуется правдой как оружием, как козырем. Никогда и ни за что. — Пожалуйста, — бормочет он вместо этого, растирая новое пятно на своих простынях. Новое напоминание о том, что всё это было, существовало. Их доказательство. — Всего один раз. Он ждет напора, сопротивления. Ждет доводов. Ждет отказа. Он ждет чего угодно, но не ждет, что Джотаро вздохнет, вновь опустится на кровать, и его ладонь, теплая и настоящая, коснется бедра Джоске. — Хорошо. Джоске не может сдержать улыбки. Он накрывает ладонь Джотаро своей. — Вы понятия не имеете, как я это ценю. В этом вся проблема. Выдумка не совпадает с реальностью.