Теперь все в порядке

Резко открыв глаза и подорвавшись с теплой нагретой телом постели, Саске испуганно осмотрелся по сторонам. Место, где он очнулся от крепкого сна, было чужим. Комната яркая, но маленькая. Эти углы не казались ему знакомыми: он не бывал тут и, соответственно, не видел их ранее. Светлыми деревянными досками были обделаны и стены, и пол, придавая обстановке еще бóльший уют. На незаметных гвоздях висела одна большая картина — прям перед носом Саске. На ней был изображён бушующий океан и пустое ночное небо, на котором не блестело ничего, кроме огромной белой Луны. Черные волны пенились, словно пытались выбраться за рамки картины, еще больше раскрывая свое недовольство и гнев. Но перед кем? И почему эта вода, которая может быть спокойной и тихой, решила так взбунтоваться? Кто сделал ее такой? И как утихомирить взболомученную воду? Сложно сказать, потому как маленькая голова такого же маленького Учихи не вмещала такие огромные философские мысли. Она попросту была создана не для этого: в ней должны быть детские мечты и надежды, какие-то глупые и несуразные мысли, шутливые голоса и крики. Все это под стать ребенку, и такие глубокие размышления Саске не понять и не анализировать. Мальчику было всего восемь — возраст между совсем еще ребенком, который не отказался бы поиграть во что-то увлекательное, лишь бы ему было весело и интересно, и более взрослым ребенком, понимающим, что не все люди, любящие тебя, могут оказать тебе должные внимание и любовь. Но Саске вырос любопытным и нетерпеливым: хотелось узнать все и вся, что окружает вокруг, и как можно скорее. По этой причине основной акцент в картине ребенок выделил воде, почти сливающейся с небом своим ультрамарином и чистой голубизной, однако частые блики от яркой Луны и рябь на поверхности отчетливо выделяли ее среди лазоревого полотна и конкретизировали ее значимость. Ясно было одно — океан гневался, причем очень сильно. Его злость нельзя было понять или ощутить, потому что ты здесь, в этой теплой комнате, в мягкой кровати, но, оказавшись посреди бушующей воды, ты поймешь все силу и ярость океана. Он весь, без остатка, выплеснется на тебя одного, поскольку поблизости больше нет такого же тебя, на которого можно опрокинуть все свое недовольство и недомогание, показать темную, холодную и грязную сторону своей сущности. Его волны будут бить очень сильно, будто плеткой, оставляя красные следы на слишком тонкой и идеальной коже, выражая настоящие чувства. Несомненно, в будущем эти удары будут болеть и напоминать о том дне, когда великий и страшный океан еще раз показал свою твердую непокорность и холодную ярость. А потом пройдет время, и вода утихнет. Спокойная гладь будет лишь изредка подымать мелкие и усталые от своего же гнева всплески, полностью смирившись со свой судьбой — судьбой импульсивного, и в тоже время невозмутимого океана. И Саске никогда этого не поймет, потому что он здесь, под тяжелым и согревающим одеялом, а не в центре разозленного океана. Совсем рядом расположился выключенный светильник, кажущийся каким-то холодным и отдаленным отсюда. Может потому, что свет не горел, не показывая свою истинную природу и намерения, а может, потому что он действительно лишний, совсем не вписывающийся в интерьер комнаты своей безликой серостью. Но это было неважно, как и тот факт, что он выключен. Саске совсем не заботит какой-то невзрачный фонарь, это уж точно. Мальчишеские глаза пробежались по пустому столу и стулу, находящиеся под светильником. На поверхности ничего не было, и Учиха не осознавал, зачем тогда стол, если на нем ничего не пишут и не рисуют. Однако от его внимание ускользнули два одиноких ящика, плотно закрытые, видимо, на замок. Их не так просто открыть и разворошить, чтобы наконец узнать, что же такого в нем лежит, раз кто-то решил запереть это. Скважина то и дело блестела от маленьких и играющих друг с другом лучей солнца. Оно светило из большого окна, раскидывая свое тепло всему живому и неживому, и дарила хрупкую нежность и искреннюю заботу. Один такой блик скользнул по сонному лицу ребенка, отпечатываясь на нем белым пятном непонятной формы, заставляя Саске еще больше зажмуриться от яркого света. Маленькие ладошки прикрыли один глаз, чтобы сберечь своего хозяина от такого надоедливого луча, так и наровившегося попасть в хрупкие глаза мальчишки. Он отодвинулся и прижался спиной к спинке кровати, докуда не доходил теплый солнечный свет. — Уже проснулся? — раздался бархатный голос, нарушая безмолвную тишину. Он был до боли знакомым, родным и таким же живым, как и он сам, но все-таки одновременно холодным и неприступным, тяжелым, низким и железным. Именно он заставил Саске вспомнить события вчерашней ночи. Но ребенок предпочел бы забыть обо всем и не воссоздавать ужасные картины в голове, вычеркнуть этот момент из своей памяти и жить дальше, не имея такой сильный нагрузки на своих слабых и детских плечах. Потому что это было слишком для такого, как он. Его незрелая психика и разум не готовы принять это, пытаясь отвергать увиденное. Мальчик не хотел верить, что все это — жестокая реальность, настоящий мир и истинная действительность, которые обошлись с ним так жестоко и нанесли непоправимый ущерб ребяческому нежному сердцу. Учиха вздрогнул от неожиданности. Он и правда не думал, что сможет услышать этот ласковый и теплый голос еще раз. Повернув голову к окну, он заметил стоящего к нему лицом старшего брата — Итачи, который прошлой ночью вырезал весь клан, испачкал свои белые руки в нескончаемой крови, от которой он никогда не отмоется и не отмолится, отбросил настоящие эмоции и чувства, чтобы с точностью добиться своей цели. И он добился. Он не хотел смотреть на него: Саске яростно отводил глаза, которые запылали огнем при виде Итачи. Противоречивые чувства поселились в его душе, и ребенок не мог контролировать их и понять, чего же конкретно он желает. Плакать? Нет, все слезы уже закончились еще вчера. Жалеть себя и свою несчастную жизнь? Нет, еще рано что-то предпринимать. Злиться? И снова нет, поскольку Саске мог злиться на себя одного —он слабый и беспомощный ребенок, который не в состоянии защитить свою семью и остальных. Если бы он был сильнее, тогда бы он справился и спас всех, кто ему по-настоящему дорог. Однако сейчас Саске хотел знать только одно. — Зачем? — тихо спросил мальчишка после долгой паузы, снова прерывая наступившее напряженное молчание. Если Итачи сейчас не ответит, не расскажет ему всей правды, в таком случае Саске совсем отчается и разочаруется. В первую очередь в себе, конечно. — Ты слишком мал, чтобы понять меня, — прохладно ответил Итачи, отстраняясь от подоконника. Его руки, ни разу не грязные и не запачканные в крови, одежда чистая и даже не мятая, шелковистые черные волосы уложены как обычно — в низкий хвост. Весь его вид говорит о том, что старший брат не собирается убивать Саске, не видел в нем угрозы или проблемы, да и вообще Итачи выглядел спокойно и равнодушно, будто бы не он убил своих родных недавно. Юноша сел рядом с младшим братом, заслоняя собой яркое, слепившее глаза, солнце. От такого света он похож на что-то неземное и слишком красивое, чтобы быть правдой, подумал Саске на долю секунды. Но вскоре и эта мысль исчезла из его головы, уступая место более негативным и резким чувствам. — Я пойму тебя, нии-сан. Только расскажи, зачем ты так поступил и для чего? — ребенок был непреклонен. Его большие некогда темные глаза сейчас вспыхнули настоящим пламенем, которое в будущем непременно сожжет кого-нибудь. Они смотрели прямо в глаза старшего брата, которые, в свою очередь, были абсолютно выдержанными и безразличными. Слова Итачи только сильнее раздули в нем раздражении и любопытство. Он верил, что старший не мог так просто взять и убить всех без какой-либо причины, потому что он не такой человек. Итачи добрый и заботливый брат, думающий об окружающих его людей. Такое просто не могло произойти с ним — что-то случилось, но Саске не знал, что именно. — Со временем я тебе расскажу, — вдруг теплая рука поднялась прямо над головой мальчика, и он зажмурился, ожидая чего угодно, но не родного тычка в лоб. — Прости, Саске, в другой раз, — Саске никогда не любил эту фразу, поскольку она была неоднозначной, и этот «другой раз» неизвестно, когда наступит и наступит ли вообще. По натуре своей он был нетерпеливым мальчишкой, которого обделили снисхождением и выдержкой. Так что такое объяснение ему не понравилось. Но что он мог сделать? Правильно, ничего. И Саске остается только ждать, кусать губы от любопытства и терпеть, терпеть и еще раз терпеть. Это единственный выход из сложившейся ситуации, потому что старшего не переубедить. — Как я могу тебе верить после того, что ты сделал? — почти с отчаянием спросил мальчик, всматриваясь в знакомые черты лица. Сейчас они почему-то были для него чужими и совсем далекими, будто бы Итачи не его старший брат. — Ты можешь и не верить, — просто ответил парень, убирая руки на свои колени. — Достаточно того, что верю я. Саске изумленно посмотрел на него. Нет, это точно Итачи. Тот самый добросердечный брат, которого он так любил и уважал, пытался быть таким же как он и возводил в пример. Он гордился им, его поступками и характером, потому что они были безупречны и совершенны. Сам Итачи представлял из себя нечто, что не поддается никакому объяснению. Он уже родился каким-то слишком умным, рассудительным и до ужаса понимающим. А ведь ему всего лишь тринадцать, а он уже отринулся от своего клана. Саске на секунду задумался: а что чувствует сам Итачи? Он сожалеет? Он раскаивается? Ему больно? Или он совсем ничего не чувствует? А может просто притворяется, чтобы казаться сильнее? К сожалению, ни на один из этих вопросов он не мог найти ответа. Саске просто не в силах спросить его напрямую. Казалось, что, если младший скажет что-то лишнее, брат обязательно разозлится и бросит его одного, а это самое страшное, что он может сделать после того, что случилось. Мальчик не хотел оставаться в одиночестве, потому что знает, что точно сойдет с ума. Жить без поддержки старшего брата очень трудно, почти невозможно, потому что он для него — все, что осталось дорогой ему семьи. Ребенок все еще не знает, как правильно жить, к чему стремиться, что ожидать и что делать дальше. А Итачи знал. — Нии-сан, ты меня любишь? — голос Учихи был таким слабым и усталым, будто бы ему в одну секунду стало все равно на то, что было вчера. Он не хотел вспоминать, желал стереть память и жить в спокойствии с собой и братом, не жалея ни о чем. С другой стороны, Саске хотел знать ответ на свой вопрос. Это было действительно очень важно. Если Итачи не ответит, Саске просто уже не знает, что сделает. Брат убил всех, кто играл в его жизни хоть какую-то роль: отца, который им так гордился, маму, любившую их до потери пульса, тетю и дядю, почти всегда поддерживающих их в трудный момент, двоюродных сестер и братьев, совсем еще невинных, неспособных на какие-либо злодеяния. Старший убил их всех. Но почему пожалел такого никчемного и глупого младшего брата? — Конечно, я люблю тебя, Саске. Мальчик расправил плечи и свободно выдохнул. Теперь все в порядке.