Веснушки.

Стоишь у зеркала битый час. С ненавистью. Берешь в руки черный карандаш, который своей мягкостью немного пачкает пальцы, старательно подводишь им глаза, замазывая мешки. Торчишь напротив отражения каждый день, чтобы хоть как-то скрыть светлые ресницы и еле видные на бледном лице блондинистые брови, которые так тебя бесят. Без макияжа похож на серую мышку - не видно и не слышно. Ты бы не удивился, если бы родные забыли как звучит твой голос. Сидишь у себя в комнате часами под песни Mudvayne или Disturbed, нашёптывая текст одними губами. При первой же возможности сваливаешь из родного гнезда, не возвращаясь обратно до самого вечера. За обеденным столом ты незаметно тих. Конечно стараешься выдавливать из себя колкие фразы, чтобы не слышать в свою сторону унизительные "чё ты такой грустный", но маска безразличия прилипла к твоему лицу, как черный лак, которым ты однажды нечаянно черканул по столу и ничем не мог оттереть, пока не додумался до ацетона. Но ты уверен, что собственную маску не сотрешь ни за что и никогда. Незачем. Тебе вполне комфортно в клетке, в которую ты сам себя и запер. Никто не тронет. Никто не заденет. Никто не сделает больно. *** Скрываясь за веером карт, все равно чувствуешь на себе этот взгляд. Он обжигает, потому что обычно на тебя не смотрят, и подобные аномалии ощущаются особенно ярко. От него задыхаешься, как в душные безоблачные дни. На пару мгновений поднимаешь глаза чтобы убедиться, что у тебя жар, что ты просто приболел после вчерашней прогулки, что тебе кажется, кажется, кажется. Но зелёные глаза глядят в самую душу. Нервно сглатываешь, стараясь не подавать виду. Наперекор самому себе глядишь в упор. Мужчина мягко усмехается и отводит взгляд. Эту маленькую битву ты победил. Угольки от сожженной коробки уже почти догорели и мать с отцом ушли в дом. Хэви убежал к себе в комнату почти сразу, чтобы начать следующую катку. И вы остались вдвоем, что не может не нервировать. Чес приоткрыл рот. "Сейчас что-то скажет по поводу гляделок", - думаешь ты. Но он лишь встаёт, опираясь руками о колени, треплет твои вьющиеся непослушные волосы, и, уже оказавшись за спиной, говорит: - Отличная игра. Жаль, что ваша семейка настолько вспыльчивая. Я бы сыграл ещё разок. Бывай, малец. - И уходит. *** Вечер выдался на редкость тёплый и мягкий. Наушники, выключенные, лежат на плечах, а ты слушаешь звуки улицы: проезжающие мимо машины, вечерние птицы, шорох деревьев - все это так отдает спокойствием, которого дома тебе не добиться, даже если ты запрешься на десять замков. Сигарета между твоих пальцев уже дотлевает и ты тушишь ее о ближайшую мусорку, выкидывая туда же. Её и ещё парочку других, что покоились у тебя в кармане. Из домашних никто не курит, поэтому приходится ждать вечера и хранить до того их в куртке. Ты смотришь под ноги и не замечаешь, как они приводят тебя к заводскому району. Хочешь развернуться и уйти, но что-то держит и ты позволяешь ногам сделать ещё несколько шагов в сторону старого потрёпанного трейлера. Рука, сжатая в кулак нервно тянется к двери и, чертыхаясь про себя, раздается стук, который оглушает тебя самого. За дверью слышится шорох, и она наконец отпирается, а зелёные огни снова сверлят душу. Голый по пояс, старый отцовский друг, с потрепанными волосами и повязкой на лбу, он открывает дверь ещё шире, приглашая внутрь. - Не стой в дверях, заходи. Нечасто тебя тут встретишь. Он оставляет тебя на диване, а сам уходит в комнату, дверь которой покрыта плакатами, наклейками с фестивалей, надписями черным маркером, а кое-где и баллончиком. Возвращается в футболке - поношенной, но чистой, видимо бережно хранимой, с портретом Bon Jovi на ней. Достает из маленького холодильника две банки пива, кидая одну тебе и присаживается рядом, тут же вскрывая свою и делая пару глотков. - Просто так пришел? Или обсудить что-то хочешь? - Он вопросительно склоняет голову набок, глядя из под полуприкрытых глаз. Как можно быть таким расслабленным всегда. Неужели ничто его не тревожит? - Просто так. - Тонкие пальцы теребят цепь на джинсах. Чужой взгляд подмечает это, чувствуется лёгкий дружеский удар в плечо. - Да ты не нервничай так, выпей. Не волнуйся, предкам не спалю. Я же сам был как ты. - Кивает Чес на все ещё закрытую банку. Раздается тихий пшик, и глоток делаешь уже ты, громко выдыхая. - Просто устал. - Тебе не помешало бы выговориться, парень. И отдохнуть. По тебе как грузовик проехался. Пять раз. Есть ведь что-то, что гложет, наверняка. Всегда есть. Не стесняйся, времени много. Если что, отпрошу тебя, чтоб ты трезвый и свежий домой вернулся. Удивлённо таращишься. Он серьезно сейчас? Алкоголь ударяет в голову и действительно становится легче говорить. Будто в каменной стене появилась брешь, через которую светит свет, и ты к нему тянешься. Странно думать, что этим светом является Чес. Но он единственный, с кем ты правда можешь поговорить. Единственный кто ни разу тебя не осудил и не предал твое доверие. - Просто хочется тишины и спокойствия. Я не хочу возвращаться домой, не хочу слышать упрёки от отца, не хочу слушать язвительные речи брата через стенку. Я и так прекрасно знаю что я бездарность, не обязательно меня тыкать этим в лицо. - Полупустая жестянка чуть мнется в руках. - Я не хочу вообще появляться дома, потому что это не дом. Просто место жительства. Разве дом это не место, где тебя искренне ждут? Где любят таким, какой ты есть? Я хочу быть любимым, а не человеком, который просто живёт в той же квартире. Я так много прошу? - по щеке скатилась черная от подводки слеза, а плечи дрогнули от внезапного прикосновения теплой руки. Прядь светлых волос поправили, а дрожащее тело притянули к себе, крепко обнимая. Слабые руки робко обнимают в ответ, утыкаясь носом в чужую футболку. Но через несколько секунд ты отстраняешься, вытирая тыльной стороной ладони щеки, оставляя за собой разводы. - Чёрт. Извини. Я не хотел. Забудь. - Я разве обвинил тебя в чём-то? Всё больное накопилось в тебе и требовало выйти наружу, а ты держал в себе. Плачь столько, сколько потребуется. Это не стыдно. - Я умоюсь. Где у тебя ванна? Мужчина указывает пальцем на дверь, и ты тут же скрываешься за ней. Смотришь в зеркало. А на тебя в ответ смотрит твой двойник, в котором ты бы никогда себя не узнал. Волосы растрепаны, глаза опухшие, губы подрагивают. Шум холодной воды немного оглушает и ты быстро смываешь с себя всё. Черные тени, стекшие по влажному лицу, стираешь и брови. Ты бы содрал с себя всю кожу, все своё мерзкое лицо, если бы мог. Смотришь в зеркало снова. И видишь испуганного зажатого подростка с разбитым сердцем. Глаза уже не кажутся такими безразличными и циничными. Черные тени обрамляли их, делая взгляд дерзким, а без него глаза стали совсем неприметными. Тебе стыдно выходить в таком виде, но ничего сделать ты не можешь, и вытерев лицо первым попавшимся полотенцем, наконец покидаешь пределы ванной комнаты. Мужчина впал в секундный ступор, это заметно. Он никогда не видел тебя таким. Живым, а не безэмоциональной куклой. На его лице снова появляется эта мягкая улыбка. - Ты очень красивый, Ди. Не знаю зачем ты закрываешь свою красоту штукатуркой, но тебе виднее. Закусываешь губу чуть ли не до крови. - Я урод. У меня тупые кудрявые волосы, которые невозможно уложить, у меня отвратительные веснушки, пустые бесцветные глаза, тощие руки, уродский длинный нос. Я выгляжу по-идиотски. И не хочу чтобы каждый мне напоминал о том, что я и так вижу каждое утро перед зеркалом. Собеседник заметно нахмурился и смял пустую банку в руках. - Ты не видишь себя моими глазами. А вижу я тебя очень привлекательным и милым парнишей. С очаровательными веснушками, с аристократичными длинными пальцами, с привлекательными кудрявыми волосами. Зря ты их убираешь. Удивлен, как за тобой толпы девчонок не бегают. Будь я на пару десятков лет младше, я бы клеился к тебе, честное слово. - Видимо, ты единственный кто так считает. - Опускаешь взгляд и грустно выдыхаешь, чувствуя, как твои щеки горят. Ты впервые слышишь такой поток комплиментов. Мужчина и прежде кидал в тебя фразочки вроде "ах мальчик красавчик" но ты их воспринимал как подколы, не более. Но сейчас не остаётся сомнений в искренности этих слов. Что-то теплое распирает тебя изнутри. - Нужно, чтобы ты сам так считал. Полюбишь себя - полюбят и другие, уж поверь мне. Любовь, она прежде всего вот тут рождается, - смуглый палец тычет в сердце, и без того бешено бьющееся. - Тебе её не хватает, но никто не будет способен полюбить тебя так, как ты сам. И это самая важная любовь, которая должна быть. В день, когда ты увидишь себя так, как тебя вижу я, клянусь, ты станешь самым счастливым человеком на свете. Серо-голубые глаза как-то несчастно поднимаются, заглядывая в изумрудные. Старательно ища на этом добром и родном лице хоть какую-ту ложную эмоцию. Нельзя же, чтобы столько тепла и поддержки от одного человека. Никогда такого не было и не может быть. Не может. Но так и есть. Хочется разреветься ещё раз, только от счастья. - Можно тебя обнять ещё раз?.. Последний раз. - Послушно, как верный пёс, ждёшь разрешения. - Последний нельзя. Обнимай когда захочешь. - Улыбка так манит к себе, и ты прижимаешься снова, но уже не отстраняясь через пару секунд. Объятия, кажется, длятся вечность, но этой вечности мало. Рядом с ним ты чувствуешь себя дома. Дома, в котором хочется остаться навсегда. *** Вы стоите вдвоем на пороге трейлера. Утреннее солнце слепит глаза, и ты отворачиваешься ко второму солнцу, в глазах того, кто подарил тебе дом. Он приобнимает тебя на прощание, а ты легонько, еле ощутимо, касаешься губами его щеки и тут же убегаешь, махая рукой. Он касается кончиками пальцев своей щеки и ухмыляется, махая своей рукой тебе в след. Ты волнуешься перед будущим, ты его боишься, но ты будешь счастлив. В этом нет сомнений.