Ночь после выступления

      — Ого, сам Бакуго за кого-то ручается?!       — Замолкни, Серо.       — Ахах, а что, это так невероятно?..       — Да конечно! Наш Бакуго слишком горд, чтобы признать чужие успехи, верно, Бакуго?       — Тебе тоже стоило бы помолчать. Или можешь освобождать место, цветастая.       — Или просто новоявленный претендент в группу настолько хорош, что даже Бакуго не смог противостоять его обаянию!       — Бакуго, ты что, покраснел?       — А ну завалились все! Короче, я сваливаю, ну вас нахер!       — Стой, Кацуки!       — По имени! Назвал по имени и всё ещё жив!       — Извините, ребят, рад был познакомиться!       — Да конечно-конечно, догоняй наш ящик динамита ходячий.       — Мы тоже будем рады видеть тебя снова на следующей репетиции, Киришима!..

***

      Они шагали по тротуару, неширокими кругами освещенному через каждые несколько метров. Мимо с растягивающимся, как эхо, и многократным «вжин-н-н-нь!..», «вжин-н-н-нь!..» проносились машины.       Уже была почти полночь, когда они закончили играть уже знакомый посетителям кафе репертуар, в котором не было нового гитариста — поэтому Киришима успел к окончанию номеров увезти к двоюродной сестре даже в такое время гиперактивного племянника Каминари и его уже спящего в оба глаза друга Шинсо.       Бакуго всегда ходил медленно, если был спокоен; как и сейчас. Он уложил руки в карманы джинс и смотрел вдаль, за низенький заборчик, отделяющий тротуар от покатого травянистого склона вниз, где параллельно этой дороге тянулась велосипедная дорожка. Было довольно прохладно, но Кацуки всегда отличался морозостойкостью, поэтому лёгкая кофта с рукавами три четверти вовсе не причиняла ему дискомфорта. Он шёл уверенно и расслабленно.       Киришима шагал рядом, уложив руки в большой передний карман накинутой на выходную рубашку толстовки и смотря под ноги. Лишь иногда его взгляд касался умиротворённого лица другого парня. Эйджиро всё ещё был немного на взводе после первого в своей жизни выступления на, пусть и не большой, но всё же сцене, с целым залом зрителей. Кончики пальцев немного подрагивали от напряжения — так сильно медиатор он ещё никогда, наверное, не сжимал. Даже боялся, что сломает, хоть это и глупости. Внутри всё уже не горело, лишь тлело — так приятно — от воспоминаний об удавшемся концерте. Удавшемся же?       — Как я сыграл? — наконец заговаривает Киришима, улыбаясь широко-широко, когда они проходят по дощатому мостику над узким прудиком, и приваливаясь спиной и бёдрами к его забору; одновременно с тем укладывает локти на прямоугольные столбики.       — Фальшивил, — тут же фыркает в ответ Бакуго, на автомате останавливаясь рядом, но лицом к пруду.       — Да брось, всё ведь не так ужасно! — складывает брови домиком Эйджиро и криво улыбается. Он знает, что не настолько хорош в гитаре, чтобы им восхищаться, но всё же. — Ты ужасен, Кацуки, — хмыкает парень, стукнув кулачком по чужому плечу, и переводит взгляд вперёд.       Бакуго тяжело вздыхает, смотрит на Киришиму, молчит секунду-другую. Цокает языком, закатывает глаза, и берётся за дальнее от него чужое предплечье, чтобы развернуть к себе, а второй рукой прижать за талию — ближе, вплотную, утаскивая в личное пространство, в зону комфорта, которая была закрыта для любого. Только попробуй приблизиться к Кацуки ближе, чем на метр — полундра, свистать всех на верх, спасайся тот, кто до такого додумался.       За исключением Эйджиро.       — Ты надрал зад всем тем, кто в тебя не верил, — скалится Бакуго, смотря в почти такие же красные, как и у него самого, глаза напротив, — и голосом, ухмылкой, этим горящим взглядом не позволяет отвести их от себя.       Киришима улыбается широко и так искренне на внешне грубые слова, и этим будоражит всё внутри у блондина. Как там говорил Серо? Кажется, что-то про обаяние. Если Бакуго верно понимает смысл этого слова, то оно точно про Эйджиро. Да даже если и неправильно понимает, то то, каким он считает парня перед собой, от этого не изменится. Теперь вряд ли что-то заставит его перестать чувствовать эти чёртовы «бабочки» в животе или как это там называется. Кацуки всегда был плох в романтике.       — Но ты всё равно ужасен, Кацуки, — даже не пытается показаться серьёзным Киришима и продолжает улыбаться, когда говорит это и вытягивает руки за чужие плечи. Бакуго фыркает, закатывая глаза.       — Как будто тебя что-то не устраивает.       — Ты как всегда прав, — так заразительно весело смеётся Эйджиро, демонстрируя ставшую привычной акулью улыбку и прикрывая глаза, что Кацуки не может сдержать дрогнувших уголков губ.       Резкий глухой хлопок заставляет их поднять головы. В тёмном небе ярко загораются тысячи искр.       — Фейерверки! — озвучивает вслух увиденное Киришима, и в его глазах вместе с поднебесными огнями фейерверков горит восторг. — Красиво.       Кацуки согласно хмыкает-мычит, смотря вовсе не на небо. Когда Эйджиро мельком бросает взгляд на другого парня, то замечает чужой: цепкий, обращённый исключительно на него, и сам поворачивает голову в сторону Кацуки, переставая улыбаться. Но не потому, что ему больше не радостно. А потому, что внутри горит трепетом сердце.       Они смотрят друг на друга и не говорят ни слова. В небе всё ещё продолжают взрываться цветастые искры, но их хлопки звучат ещё глуше, где-то далеко-далеко, так невнятно и так неважно сейчас.       Киришима и Бакуго встречаются не так долго, а близко общаются уже незнамо сколько лет подряд. И, как ни удивительно, первым в сторону отношений выступил именно Кацуки. Пришёл как обычно домой к другу, Киришима-сан как обычно заболтала его, такая же искренняя, но ещё прямолинейней, чем Эйджиро, пыталась снова выспросить всё-всё, радостная, что у её сына есть такой «замечательный, вежливый, серьёзный друг»; как обычно они сидели в его комнате, как обычно разговаривали о просмотренном недавно Киришимой фильме (говорил по большей части конечно именно Эйджиро). А потом, перед самым уходом Кацуки:       — Хей. Киришима.       — Бакубро?       — Ты… свободен завтра?       — Хм, да вроде нет ничего… На счёт подработки я на послезавтра договорился.       — Тогда в 3. Возле того кафе. И не смей опаздывать.       — Ага… Стой, что?       Удивлённому Эйджиро тогда оставалось лишь смотреть вслед вышедшему из комнаты и закрывшему за собой дверь Бакуго, который за время этого разговора ни разу не взглянул на друга. Сам Киришима был занят поиском в интернете одной мелодии, что давно хотел выучить, поэтому посмотрел на блондина слишком поздно. Иначе смог бы заметить чужое смущение, такое, какое присуще только Кацуки.       Он не сразу понял, зачем друг позвал его вот так. Даже на следующий день не верил, не думал, что это может быть что-то большее, чем просто встреча двух друзей. Даже тогда, когда они пошли в океанариум, который открылся совсем недавно и о котором Эйджиро слишком много говорил в последнее время, да никак этого самого времени не мог найти, чтобы сходить туда. Даже тогда, когда они пошли в магазинчик для музыкантов, и Кацуки купил медиаторы. Почти одинаковые — один себе, другой Киришиме. Эйджиро пытался тогда отнекиваться, мол, я сам куплю, но, знаете, Бакуго умеет быть убедительным.       Лишь под конец дня, уже поздним вечером, когда блондин проводил его до дома, молча махнул рукой, даже не смотря в его сторону, и ушёл — лишь тогда, оставшись стоять и смотреть вслед уходящему другу, Эйджиро понял, что это действительно было свидание.       Тело тогда пробило будто электрошоком, и он стоял, не в силах сдвинуться с места, смотрел широко распахнутыми глазами себе под ноги и чувствовал, как горят щёки. Бакуго — тот самый Бакуго, с которым они столько лет «настоящие бро», который ни в зуб ногой, что такое романтика, который «да нахера мне эти ваши отношения, мне и одному прекрасно», — сводил его на свидание.       Тот самый Бакуго, в чувствах к которому он давно уже не может разобраться, решив задвинуть их куда поглубже, лишь бы не портить такую отличную дружбу.       — Чтобы пожарить омлет, нужно разбить несколько яиц, — вспоминая о начале их отношений, говорит вслух Киришима, и Кацуки вскидывает брови. Затем фыркает. Новый фейерверк фыркает вслед за ним.       — Потом не жалуйся, что это я не умею в романтику.       Эйджиро смеётся.       — Зато мы идеально подходим друг к другу, ты так не думаешь?       Кацуки усмехается. И притягивает его ещё ближе — чтобы поцеловать.