Грифель на глянце

      Иногда Шону казалось, что Вселенная выбрала его тестовым человеком на этой планете и на нём проверяет все свои завиральные идеи и шибанутые челленджи. Смерть отца не подкосила тебя настолько, чтобы ты опустил руки с концами и навсегда? А как тебе брат со сверхспособностями? Хорошо дышится? Тебе нравится спать на земле, Шон Диас? Нравится выклянчивать еду, сносить побои от ебанутых расистов, есть из чужой посуды, браться за работу, о которой год назад не подумал бы, что таким дерьмом занимаются живые люди?       Иногда, видимо, Вселенной нравилось, как Шон справлялся, и она по-своему выражала ему свой респект. Броди Холлоуэем, к примеру, Клэр и Стивеном. Каждый раз, когда Шону казалось, что тащить дальше он уже просто не в состоянии, кто-то давал ему передышку.       В Мексике такой передышкой стала Макс Колфилд.       Пересечение границы волшебным образом не решило все проблемы: папин участок пришлось отбивать у бездомных мексиканцев, в деревне, где все знают друг друга, новые лица вызывали вопросы и подозрения, и не в каждом магазине чужакам готовы были продать молоко и хлеб. Крыша текла даже после починки, вода из кранов лилась с неохотой и то ржавая, от океана тянуло рыбой, а Даниэлю не давался испанский. Произношение Шона-то частенько вызывало у местных брезгливую гримасу, а Даниэль в особо людных местах предпочитал и вовсе не раскрывать рот.       Ночью Шон выполз в бар, где за деньги наливали всем: не нужны были ни документы, ни выговор без акцента. Опрокинул залпом рюмку текилы, обжёг горло, прикрыл губы запястьем и сквозь зубы тихо выцедил на родном английском, который здесь не понимали:       — Пиздец вы отбитые.       А девушка за стойкой в метре от него усмехнулась в свой стакан и очень осознанно повернула на него голову, подперев ладонью щёку.       — Пришёл с лицом и голосом каменоломщика, попросил налить покрепче и ждёшь, что тебе сладкий коктейльчик намешают? Бармен о тебе такого же мнения, текилу, вообще-то, закусывают.       Макс Колфилд не выглядела сильно старше. Наверное, потому что особо не вышла ростом и телосложением, выкрасила волосы в синий и таскалась с хиптерской полароидной камерой. А ещё Макс Колфилд была американкой, и ничего другого Шона после этого уже не интересовало. Впахивая на базаре по восемнадцать часов и объясняясь исключительно на испанском (на испанском, который то и дело высмеивали и поправляли по делу и без), заиметь ещё одного англоязычного собеседника помимо Даниэля казалось настоящим чудом.       Шон предложил купить Макс выпить (хоть свободных денег у него и не было мариновать случайно подвернувшуюся девушку в баре долго), Макс сказала, что её моральные принципы не позволяют ей бухать за счёт ребёнка, оплатила целый поднос шотов и увела Шона проветриваться на улицу.       Вкупе к сложной смене с тремя разгрузками и единственному сэндвичу, который удалось, почти не жуя, проглотить по дороге порожняком до машины, Шона унесло со второй же рюмки, и он задавал Макс вопросы как человек, заинтересованный в разговоре и в собеседнике, но ответы дослушивал в половине случаев, потому что почти любое слово мог окольными путями перевести на собственные сокрушения, что жизнь у него отстой. Он хапанул дерьма, с лихвой накормил им из большущей ложки младшего брата, а всё ради чего? Ради счастливого будущего, которое не наступило.       Он не так и много понял и запомнил о Макс. Фотограф (что, в принципе, бросалось в глаза изначально), довольно известный в узких кругах, но об этом Макс не любит. Какое-то время жила и училась в Сиэтле (что оказалось приятным совпадением, но на разговор сильно не повлияло). В Мексику приехала в отпуск, впервые за несколько лет. Хотела поснимать океан и всякие колоритные улочки маленькой деревни. Выбрала другую страну, вспомнив о подруге, мечтающей объехать весь мир автостопом.       Шон выдал информации в четыре раза больше: и про застреленного отца, и про зимовку в чужом доме, про конопляную плантацию и проблемы на границе с пересечением в Мексику, а не из неё. Макс внушала доверие. Рассказывая что-то ей, Шон не чувствовал, что любое его слово может быть использовано против него, Макс хотелось просто выговориться. Выговориться на языке, который с каждым днём Шон с прискорбием хоронил всё глубже.       — Может, нужно было поступить иначе, — Шон затянулся сигаретой, забравшись на спинку скамейки и поставив на сиденье пятки. Макс не курила. Она сливала последние капли в одну рюмку, чтобы сделать ещё один сколько-то полноценный глоток, и сидела, скрестив по-турецки ноги и подперев потяжелевшую голову рукой. — Я думал, Мексика — это правильно, это папина родина, это что-то хорошее. А по итогу мы одно выживание променяли на другое. Нельзя же посмотреть в будущее, к чему приведут твои действия. И, как в компьютерной игре, вернуться к контрольной точке и попробовать по-другому. Я, к сожалению, не могу отматывать время.       Макс усмехнулась, подавившись тем последним глотком текилы, и катнула от себя поднос.       — Ну, а я могу. — Она посмотрела Шону в глаза слишком долго и ровно для человека, который говорит чушь, и, не дождавшись от него реакции, сама же и продолжила. — Мы можем выбрать вопрос. Что-то, что о тебе не может знать посторонняя девушка. Ты ответишь мне на него, и я вернусь к моменту, когда ты ещё не успеешь что-то сказать. Если мы так сделаем, ты спросишь про день рождения своего брата. Одиннадцатое апреля.       Шон настолько озадачился происходящим, что забыл про сигарету, и догорающий фильтр обжёг ему пальцы. Первым на ум ему действительно пришёл вопрос о Даниэле, но, как это ни было парадоксально, младший брат со сверхспособностями не смирял его с мыслью, что в мире возможно вообще всё, а наоборот доводил до крайней степени скептицизма. Шон был уверен, что уж ему-то на целую жизнь явно более чем достаточно одного знакомого супергероя, а потому небрежно откинулся затылком на стену.       — А может, вовсе не этот вопрос?       — Ну, задай другой. — И раньше, чем Шон успел хотя бы открыть рот, Макс быстро выпалила: — Двадцать восьмое октября. — Шон набрал воздуха ещё раз, но Макс снова перебила. — Лайла Парк.       — Хватит.       Шон сгорбился, опустив лицо в ладони. Он в своё время не особо просто-то смирялся с Даниэлем. Что Вселенная распределяет ресурсы пиздец неравномерно и нелогично: ведь в выборе между избалованным десятилеткой и подростком, который к своим шестнадцати уже что-то понимал в жизни, что нужно зарабатывать деньги, объективно тратить свои ресурсы, предохраняться и не палить травку перед отцом, высшие силы без тени сомнения все экстраординарные способности влили в Даниэля. К семнадцати Шон уже преодолевал самостоятельно границы нескольких штатов и стран, вполне сносно балансировал на шаткой грани, чтобы они с братом были относительно сыты и на свободе, и научил ребёнка пользоваться силами, в которых сам понимал не больше. И в выборе между ним и фриком с фотоаппаратом, использующим свои способности возвращаться в прошлое для того, чтобы впечатлить случайного парня в баре, Вселенная опять же выбрала не его.       Это в свои десять не сразу, но понял и Даниэль: что даже если очень хочется похвастаться своими фокусами, силу нужно держать в тайне, открываться только людям, которым доверяешь целиком и полностью. И Даниэль понял это не в теории и не по наставлениям старшего брата: Даниэль хлебанул этого сам, на личном опыте, что узнай о твоём даре неправильные люди, и не разгребёшь потом проблем. Если Макс не уяснила того же к двадцати двум, до чего же лёгкая ей должна была достаться жизнь. Наверняка без трагедий и потерь, без страшных жестоких ублюдков, без эпизодов, которые хочется вытравить кислотой из памяти.       Почему возможность исправлять ошибки прошлого досталась ей — девчонке, которая не может придумать ничего умнее, кроме как применять её для выглядящих дешёвыми брадвейских разводов? Шону бы её хоть на минуту: он вернулся бы в конкретный день, предотвратил конкретно одно событие и счастливо прожил целую жизнь в Сиэтле. Но нет, зачем давать ресурсы людям, которые в них нуждаются.       Шон тяжело выдохнул и даже не захотел что-то комментировать словами. Достал из измятой пачки очередную сигарету и ладонью прикрыл от ветра пламя зажигалки. Алкоголь делал голову тяжёлой и болезненно горячей, никотин же мягким потоком проходился по мозгам, выдувая через ноздри всю лишнюю информацию.       Он запрокинул голову назад, чтобы смотреть в тёмное небо и выдыхать дым вверх, но всё равно услышал, как тихо и как будто понимающе усмехнулась Макс.       — Мыслей я читать не умею, но если ты думаешь, что даром менять прошлое наделили человека, которому не к чему его применить, ты ошибаешься.       Шон не очень заинтересованно чуть повернул на неё рабочий глаз и решил, что этого достаточно в качестве ответной реакции на её слова. Чего Макс точно было не занимать, так это терпения и чувства такта, возмущаться такому ущербному диалогу она не стала.       — Мою лучшую подругу на моих глазах застрелили в школьном туалете. Это тоже было жутко глупо и нечестно, но, видимо, только я так думала. Я предотвратила стрельбу тогда, а на следующий день при мне ей в живот отрикошетила пуля, когда она стреляла по бутылкам. Я и это исправила, и её сбил поезд. Я пыталась изменить её жизнь как-то глобально, возвращаясь далеко назад, но лучше не становилось. Я использовала свой дар, чтобы спасти ей жизнь, снова, и снова, и снова. — Шон только сейчас осознал, что всё это время не дышал, а сигарета полностью догорела в его руках. Макс тоже это заметила и как-то невесело усмехнулась, голос её стал куда тише и вкрадчивее. — В какой-то момент мой город стал эпицентром самого масштабного катаклизма. Потому что временное полотно — это как рисунок, его нельзя исправлять до бесконечности. Рано или поздно ты протрёшь ластиком дырку.       Шон машинально локтем тронул рюкзак, в котором продолжал по старой памяти таскать блокнот. Метафора, конечно, могла быть и случайная, но вышла слишком в тему. С такими людьми, как Макс, наверное, не стоило полагаться на совпадения.       — Вроде я не говорил, что люблю рисовать.       Макс с неодобрением покачала головой и на секунду прикрыла глаза. А потом посмотрела на Шона так, как не смотрят едва знакомые собутыльники.       — Ты не хочешь знать, какая для меня по счёту это наша встреча.       Шон едва не подавился собственной слюной и колоссальным усилием заставил себя по возможности не поменяться в лице. О том, чтобы вытолкать из горла хоть сколько-то членораздельные звуки, не могло быть и речи, и Макс в очередной раз это поняла. И размеренно и плавно заговорила сама.       — Мне очень жаль твоего отца. Мне жаль, что вам с Даниэлем пришлось через столько пройти. — Шон не сдержался и хмыкнул, потому что, хоть голову ещё немного вело от алкоголя, он вряд ли упоминал брата по имени в своих откровениях. Макс уже не смущали временные несостыковки: даже если она поняла свою ошибку, объясняться не стала. — Жизнь — отстойная штука, и те, кто следят за нами сверху, конченные ублюдки. Но как бы это ни звучало неправдоподобно, нас ведут по наиболее правильному пути из возможных. Поверь мне, я знаю, о чём говорю.       — Мой отец был замечательным человеком, — с трудом, хрипло, будто молчал перед этим десятилетиями, перебил Шон, не смотря Макс в глаза. — Его смерть — это не правильно.       — Я знаю, — мягко и понимающе подхватила Макс и на секунду, самыми кончиками пальцев в поддерживающем жесте черканула Шона по колену. — Смерть — это никогда не правильно. Но умереть от случайного выстрела, почти мгновенно, защищая своих детей — смерть не худшая.       Макс так осторожно и вымеренно выделяла слова, что Шона внутри всего передёрнуло. Так не говорят, когда не знают точных альтернатив. Шон в свои семнадцать ещё не очень представлял, что может быть хуже, чем смерть.       — Ты права. Я не хочу этого знать.       Макс давить не стала. Откинулась головой на спинку лавки и, глядя в сереющее предрассветное небо, глубоко и с наслаждением вздохнула полной грудью. Забрала с колен Шона пачку сигарет, вытащила одну, а просить поджигать не стала. Шон было потянулся за зажигалкой, но в последний момент оставил руку в кармане. Уж Макс-то явно знала последствия даже самых мелких своих действий.       — Ты всё делал правильно, Шон. Какие-то события изменить не под силу даже мне: они просто должны случиться, хотим мы того или нет. Но когда что-то зависело от тебя, ни одно твоё изначальное решение не повело вас с Даниэлем по менее выгодному пути. Поверь мне на слово, даже если сейчас тебе так не кажется, тебе никогда не будет так казаться, но всё правильно. Ты отлично справляешься. Тебе не нужно уметь менять прошлое, потому что у тебя талант иного рода — ты выправляешь то, что уже проебала небесная канцелярия. Не так быстро, как тебе хотелось бы, не так идеально, но я открою тебе маленький секрет — идеала нет в принципе. Мне всегда будет казаться, что мои фотографии недостаточно хороши, ты не будешь до конца доволен своими рисунками. Так что нет никакого резона до бесконечности шлифовать одну работу. Ты хоть представляешь, сколько всего мы тогда упустим?       Шон усмехнулся, и впервые за эту ночь и несколько предыдущих недель это получилось по-настоящему с лёгким сердцем. Макс посидела с ним в не угнетающей, а какой-то плотно-приятной тишине с минуту, а потом завозилась, устойчивее расставляя рюмки на подносе и подсовывая под них чай.       — Закончим с откровениями на эту жизнь, пожалуй. Может, Мексика и великолепная страна, но если я пропущу нужный свет, чтобы поснимать восход на океане, задержаться здесь мне придётся ещё на сутки, а я к этому не готова. — Макс подняла поднос одной рукой, прижав его краем к боку, а второй припечатала на его прежнее место целую стопку квадратных карточек. — Хорошей жизни, Шон Диас, постарайся смотреть в прошлое как на уже запечатлённый шедевр, а не черновой эскиз, который можно исправить.       Макс влетела в двери бара так быстро, что Шон даже не успел попрощаться хотя бы с её спиной. Потерянно сполз со спинки лавки вниз посмотреть, что она оставила, и, не ожидая того, пролистал странный набор фотографий. Их дом в Сиэтле, автозаправка, мотель на побережье, брошенный заснеженный домик — Макс как будто весь предыдущий год следовала за ним с братом по пятам со своей полароидной камерой. На последнем снимке Шон, зажмурившись, опрокидывал в себя рюмку текилы.       Физического времени на эту не несущую культурной ценности фотосессию зданий, заборов, деревьев и случайных людей у Макс Колфилд ушло несколько лет. Несколько лет, пара долгих пребываний в больнице в состоянии, приближенном к коме, с сотню одинаково начинающихся разговоров, три тюремных свидания и список ещё пунктов из сорока, которые ей не хотелось бы повторять.       Не сумев спасти Хлою, она надеялась исправить жизнь хотя бы случайному парню из случайного бара в Мексике, но просмотрев её буквально во всех возможных вариациях, не нашла в себе сил рассказать ему, что там видела.       Ревностно протаскав с собой стопку фотографий на протяжение тысячи жизней, Макс вытряхнула их из рюкзака все, чтобы раз и навсегда закрыть для себя дорогу в прошлое Диасов.       Она теперь куда как проще относилась к расставаниям со своими фотографиями: рассылала по конкурсам, не оставляя обратного адреса, дарила друзьям, крепила на стенд в кофейнях и барах или вручала попадающимся на глаза прохожим. Что угодно, лишь бы не оставлять при себе маячащую возможность шагнуть назад и попробовать по-другому.       Макс не смогла избавиться только от одной контрольной точки. Фотография синей бабочки из стародавних школьных времён кочевала за ней из одних рюкзаков в другие и отчаянно отказывалась потеряться. В какой-то из разов Шон Диас в несколько штрихов нарисовал на обороте двух волков и лисицу с ремнём камеры на шее. Временные линии и следа не оставили от грифельного карандаша, но подпись врезалась Макс в память до больного остро.

«Решения могут быть адски болезненными. И оставаться при этом правильными».