Памяти павших

Раздувает ветер легкие занавески. Разлетаются осенними листьями тонкие бумажные страницы, веером падают на крашеные доски пола. «…соловьи. Знаешь, милая: порой, в часы затишья, просыпаюсь я среди ночи и слышу вдруг — поют. Да заливисто так, звонко. И вспоминаю тут же твой голосок нежный. Верю, скоро снова…» Теснятся летящие стремительные строки на истрепанной хрупкой бумаге. Расплываются буквы кое-где — то ли от попавших капель дождя, то ли от чего-то еще. «…дождь. Вспоминаются дожди в родной станице. Помнишь ли, как прятались с тобой под старым дубом? Знаешь, милая, желудь с того дуба до сих пор при себе держу — драгоценный мой талисман, третий год уж меня хранит. Васька Пикалов, сержант наш, вчера сказал…» Вздрагивает, заслышав стук калитки, плачущая над фотографией женщина. Выглядывает в окно — жаркое летнее солнце слепит слезящиеся глаза, мешает разглядеть гостя. «…грохочет. А на рассвете — затишье. Кто дремлет, кто самокруточку припасенную раскуривает. А я вот все карандаш мусолю. Знаешь, милая, в тихий предрассветный час тоска моя о тебе особенно сильной становится. Ильяс смеется, его и ждать некому, кроме мамки, не понимает он. Видит Бог…» Огрубевшие от тяжелой работы пальцы сжимают поблекший снимок — с него, залихватски заломив на макушку пилотку с красной звездой, улыбается молодой парень. «…на Самодуровку. Сашка Романовский сказал: насмерть стоять надо. Погранцы мы, или где? Надо — значит надо. Значит, будем стоять. Знаешь, милая, сегодня рассвет особенно яркий. Мать поцелуй от меня. И счастлива будь. Не знаю, смогу ли…» Отводит глаза почтальон. Катится по низеньким ступенькам крылечка высушенный, растрескавшийся старый желудь. «…убит в бою 15 июля 1943 года. Похоронен…»