Можно

В последнее время Джин напоминал себе одного ишака из старой, даже скорее древней сказки — она была написана задолго до возведения стен и гораздо раньше, чем появились титаны. Тот осёл сопровождал какого-то зелёного титана в поездке за принцессой, а на обратном пути постоянно спрашивал, доехали ли они уже, долго ли ещё ехать и всё в таком духе. Вот и Джин бегал за Армином, постоянно спрашивая: «Можно? А сегодня можно? А теперь можно? А завтра будет можно? Уже месяц прошёл, можно?», — и, надо сказать, не просто так. Дело в том, что… эм… как бы объяснить… Они нравились друг другу. Нет, нравились не как друзья, а как… влюблённые. Кирштейн знал это. Арлерт тоже это знал. Они оба это чувствовали, оба были готовы стать самыми близкими людьми друг для друга, но… Но Армин немного боялся и поэтому не хотел торопиться. Разрешал обнимать себя, целовать в затылок, но не в губы. А Джину очень уж хотелось простого поцелуя двух влюблённых, ждать же так долго было и правда затруднительно. Поэтому Армин посоветовал шатену просто иногда спрашивать у него, можно ли, не настало ли ещё время… И сегодня Армин произнес заветное слово — можно. Джин был рад. Очень рад, рад до такой степени, что был готов раздеться до трусов и бегать вокруг казармы в одних красных, в белый горошек семейниках, оповещая всех в радиусе пяти километров о своём счастье. Но в итоге он с ужасом обнаружил, что ему, оказывается, немного страшно. Он ведь так долго ждал этого момента, того самого волшебного момента, когда сможет заключить это светловолосое чудо в свои объятия и страстно, душевно поцеловать, от всего сердца. А в итоге все обернулось так. Было даже немного обидно. Поцелуй вышел совсем невинным. Нежным, неторопливым, ласковым… Добрым, немного робким и... смущающим. Армин краснел, как мог, — не иначе как хотел побить рекорд помидора по насыщенности красного цвета. А Джин боялся. Ему так хотелось этого, но… В голове появилась целая куча мешающихся мыслей: «Что если ему не понравится? А если я прикушу ему губу и сделаю больно?» Конечно, среди них были и совсем бредовые, но вот только Кирштейн прекрасно понимал, что они не смогут связаться языками, и поэтому конкретно этого не боялся. — Видишь, совсем не страшно… А ты боялся, — бормоча дрожащим голосом, слабо улыбнулся Джин, заглядывая в голубые глаза Арлерта, а тот лишь тихо рассмеялся. — Не у меня руки трясутся, бесстрашный ты храбрец, — тихо ответил тот, прикусывая губу и немного смущённо отводя взгляд. Правда, взор его тут же перемещается на всё ещё не отстранившегося товарища по оружию, так и не нашедшего в себе сил отпустить светловолосого. — Ты нервничаешь. — Просто… Просто… Можно ещё раз? — Язык заплетается, и Джин, видя, как Армин робко кивает, с ужасом чувствует, как по виску от напряжения стекает капелька пота. Но ничего уже не сделаешь, нужно действовать. Потом было лучше. Намного лучше, приятнее, только вот… Джин понял. Понял, что время нужно было вовсе не Армину, — время было нужно ему. И сейчас он был только рад, что они оба не поторопились с такой вещью, как первый взаимный поцелуй. А сейчас… Как бы ни дрожали руки Джина, он всё равно будет обнимать Арлерта, прижимать к себе изо всех сил. И Армин это знает. И готов простить уже выпрошенную самим Кирштейном отсрочку.