Войди в мой дом

— Чжань-гэгэ, я думаю, с этим надо что-то делать, это переходит уже все границы. В глазах Усяня за стёклами очков читались беспокойство и боль. За разработкой последнего бизнес-проекта они с Лань Чжанем оба выпустили из виду зачастившие сообщения о том, что в последнее время Сичэнь всё чаще был замечен пьяным, но чтобы дошло до драки возле подъезда жилого дома, с матами, мордобоем, и вызовом блюстителей порядка, такого от него никто не ожидал. И когда Вэй Усянь явился в участок, и ему позволили увидеться с шурином, тот поднял голову, и на помятом с перепоя лице Лань Хуаня явственно читались обычно тщательно скрываемые большой стыд, и огромная боль. Такая, что Вэй Усянь ощутил внутри себя укол совести. Как это они с Лань Чжанем настолько погрязли в работе, что пропустили тот момент, когда у Сичэня всё стало так плохо, что дело дошло до пьяных дебошей? Да, он не ребёнок, а они ему не няньки, но ближе них у него рядом никого нет, а дядя в другом городе. И притом, с его убеждениями, дядя Цижэнь вряд ли одобрил бы столь возмутительное поведение старшего племянника, поэтому младший Лань с супругом уговорились в подробности образа жизни Лань Сичэня его не посвящать. Оба знали, что Лани не умеют переносить душевную боль, и оба знали, что пытаясь залить душевные раны алкоголем, они делают только хуже, потому что пьянеют буквально от двух капель спиртного. А уж в каких формах эта сдерживаемая боль прорывается потом наружу, всегда было труднопредсказуемым. Знали они оба и причину этой боли, и знали, что от неё нет простого лекарства. Лань Ванцзи поднял на мужа растерянный взгляд, не зная, что отвечать. Ему было дико больно за брата, но он по себе знал, что сердце это сложная вещь, и приказывать ей проявить, либо подавить чувства невозможно. Поэтому он и не знал, что можно сделать, чтобы Хуань-гэ стал прежним, и чтобы в его глазах перестал плавать пьяный дурман, и они снова лучились бы счастьем. Общеизвестно, что влюбиться по команде невозможно, возможно только вступить в брак без любви, но у человека, из-за которого Сичэня колбасило уже который месяц, взаимные чувства были. Но не к Сичэню. И от этого Сичэню было ещё больнее. Они встречались два года, и где-то год, как жили вместе. И дело едва не дошло до поездки за границу, для заключения брака, но потом... Потом появился он, тот третий, из-за которого всё пошло не так, и не успели эти двое близко познакомиться, как тут же сошлись, и непостижимо быстро оказались женаты. То есть, в данном случае, замужем друг за другом. А третьим лишним стал вдруг Сичэнь, а его лучшим другом стала бутылка. Последствия этой роковой дружбы теперь-то и надо было разгребать. И Ванцзи даже не представлял, каким образом. У него, конечно, был в голове один вариант, но... Уж слишком экстремальным он был. — Вэй Ин, я думаю, если бы... — Если бы что? — прищурился Усянь. Ванцзи смущённо кашлянул, и продолжил: — Если бы Сичэня можно было отвлечь, переключить с этого человека на кого-то другого, но... — он замолчал, выразительно глядя на супруга. Вэй Усянь покосился на него, затем сняв очки, прикусил кончик дужки, не сводя с него взгляда. Ванцзи молча смотрел ему в глаза, но кончики ушей покраснели, из чего Усянь заключил, что его Чжань-гэгэ отчаянно смущается. Не вынимая дужки изо рта, Вэй Ин слегка наклонился к Ванцзи и проронил: — Ты думаешь, что А-Инь..? А не выйдет ли так, что мы будем из трёх куриц лепить одного недофеникса?* У Ванцзи зарозовели скулы, и он отрицательно мотнул головой. У Усяня дёрнулись брови, но уже через минуту он улыбнулся, и подытожил: — Идея рискованная, но если она удастся, то мы одной стрелой двух ястребов убьём! Глаза Ванцзи озорно блеснули, он хмыкнул, и ответил: — Нет, гэгэ! Даже трёх!

***

Постепенно выныривая из ласковых объятий сна, он почувствовал рядом ровное сонное успокаивающее дыхание мужа, и глаза открывать не хотелось. Он крепче прижался к широкой, твёрдо бугрящейся мышцами тёплой гладкокожей груди, в очередной раз радуясь про себя, что её ширина позволяет полностью распластаться по ней его тонкому телу, и ещё и место останется. Постепенно, прижимаясь к надёжно защищающему от осенних холодов телу супруга, и натянув на себя одеяло повыше (муж, в отличие от него, мерзляка, вечно ворчал, что ему жарко, и наоборот, раскрывался), он не заметил как снова задремал, уткнувшись в родное тепло своим вечно мёрзнущим носом. Успел только сонно подумать, что в который раз уже он забывает зайти в строительное агентство, и сделать там заказ на пол с подогревом, а потом все мысли размыло сном. Противный звонок будильника на телефоне ворвался в сон, где они с гэгэ как раз предавались горячей страсти, на самом интересном месте, и Яо недовольно поморщившись, протянул руку, чтобы отключить ненавистную трель. К слову сказать, гэгэ даже не проснулся, только улыбнулся во сне, и опять притянул своей мощной дланью тело Яо поближе к себе. Яо от этого едва не застонал в голос. Мало того, что ему надо как-то вылезать на холод из уютного тепла крепких объятий любимого, молясь всем богам, чтобы он не проснулся, так ему ещё и самому вылезать в октябрьское промозглое утро отсюда и ползти в этот дурацкий офис не хочется, ну прямо хоть умри. А надо. Никто же не спрашивает, хочешь ли ты идти с утра на работу в любую погоду, или хотел бы остаться в тёплой постельке рядом с любимым, которому на работу сегодня вообще не надо. Просто потому, что этот любимый — глава компании, а ты всего лишь начальник отдела по внешним связям. Застёгивая запонки на рубашке, Яо пытался вспомнить, выпустили ли уже из милицейского отделения его личное несчастье, с маниакальным упорством преследующее его после того, как они расстались, и даже новый брак не стал помехой, но так и не вспомнил. Подготовка к празднованию тридцатилетнего юбилея босса отняла столько внимания, что когда должны были выпускать его бывшего, просто вылетело из головы. Он там должен был просидеть вроде бы неделю... или полторы? Его бы, конечно, не арестовали, как можно было арестовать просто так родного брата владельца крупной компании, да на свою беду он в пьяной драке выбил зуб одному из наследников пароходной компании, которой владели Вэни. Но всё равно хотелось надеяться, что сегодня он на работу доберётся спокойно, утешал он себя, затягивая узел на галстуке, и наскоро выпивая утренний кофе, стараясь не закапать белую рубашку. За входной дверью вдруг послышалось какое-то шебуршение, рука с чашкой, занесённой над раковиной, дрогнула, и гуща выплеснулась в мойку, просто чудом не забрызгав рубашку. Яо аккуратно поставил чашку в мойку, на цыпочках рванул к двери, и прильнув к глазку, оцепенел. За его дверью, пыхтя и вполголоса матерясь, названный брат его босса тащил что-то настолько нелёгкое, что парню приходилось часто останавливаться, а его лицо даже побагровело от натуги. В очередной раз сделав остановку, он провёл ладонью по лбу, очевидно стирая пот, и громко матернувшись на всю площадку, быстро наклонился над своим грузом. Яо, стоя на цыпочках, буквально прилип к глазку, пытаясь рассмотреть, что же он такое тащит, да ещё, судя по всему от его собственной двери. Никаких звуков то, что он тащил, не издавало, и Яо волей-неволей приходилось дожидаться, пока этот груз оттащат подальше, и груз попадёт в зону видимости. И когда парень в фиолетовой куртке подтащил непонятное нечто через всю площадку, уже ближе к лестничному пролёту, Яо смог наконец-то увидеть что же это было, и обалдел. Обалдел настолько, что даже дышать стал через раз, чтобы его, не дай боги, не услышали на лестничной клетке. Хотя, вряд ли. Парню в фиолетовом было абсолютно фиолетово на все звуки сразу, кроме тех, которые издавал он сам, и его бесценный, явно вдупель пьяный, только что выпущенный из ментовки груз, которым конечно же являлся Сичэнь. Он как раз вздумал возмутиться тем, что его так нагло куда-то тащат, и что-то невнятно промычав, махнул рукой. Цзян Чэн прикрикнул на него, и замолчав, метнул злобный взгляд на дверь, откуда начал свою эпопею с перемещением нетрезвого груза. Будто почувствовал, что за ним наблюдают. Мэн Яо инстинктивно отпрянул от двери, закрывая глазок заслонкой, и развернувшись, обессиленно привалился к двери спиной. Блин! Как его только не угораздило выйти из квартиры раньше, чем здесь появился Цзян Чэн! Иначе он бы первым натолкнулся на Лань Сичэня, пьяного до состояния полутрупа. Он опять почувствовал, что хочет застонать. Да что ж такое! Он не успел ещё выйти из квартиры, как его вдруг настиг такой стресс, отнявший все силы ещё до рабочего дня. И как теперь идти на работу? Да ещё и руководить там подготовкой к юбилейному банкету, который состоится... (взгляд Яо метнулся на календарь, отмечая что сегодня двадцать девятое октября) уже послезавтра. Зато опасения типа: только бы Сичэнь не вздумал притащиться пьяным в офис, были задавлены в зародыше, когда он увидел Цзян Ваньиня, тащившего под микитки пьяное несчастье. Несчастье, которое Ваньинь любил так давно, и неуклюже, что все вокруг, включая самого Яо, были в курсе этих чувств. Все, но не Сичэнь. Ему вообще не было дела до чужих чувств, если это не Яо. Мэн Яо вздохнул. Никто из них двоих, ни он, ни Ваньинь, не виноваты в том, что Яо с Сичэнем разошлись. С того самого момента, когда Яо буквально втянули в ситуацию, где он остался наедине с директором Не, и они смогли выяснить отношения, оба сразу почувствовали, что отныне весь мир пропал для них, а есть только они вдвоём, и никто не в состоянии помешать им быть вместе. Даже отец, который внебрачного сына не признал, но наблюдать и контролировать его жизнь не прекратил, и частенько в неё совал свой нос, несмотря на то, что сын давно уже взрослый. И против брака с Не Минцзюэ отец не возражал только потому, что тот был главой «Цинхэ групп», одной из крупнейших компаний по снабжению вооружённых сил, тесно сотрудничавшей и с «Гусу Лань корпорейшн», где трудился Мэн Яо, и с «Ланьлин инкорпорейтед», и с «Юньмэн фармасьютикал», и с «Цишань лимитед». Короче, был со всех сторон выгоден в качестве деловой связи. И вот как раз его боссу, первому заместителю главы компании Вэй Ину, и должно послезавтра исполниться ровно тридцать лет. Аккурат на Хэллоуин. И пьянка, согласно распоряжениям, намечалась грандиозная.

***

Скрипя зубами от натуги, Цзян Ваньинь оттащил пьяного сопротивляющегося Сичэня от квартиры, где жили Мэн Яо с Не Минцзюэ, надавал ему по шее чтоб не брыкался, и когда тот затих, взвалил на спину, и сквозь зубы матерясь, потащил вниз, где сгрузил в свою машину. Ну никак он не мог вырваться с работы, чтобы самолично забрать Сичэня из узилища, поручил это адвокату. А Сичэнь от него благополучно слинял, и ужрался до бессознанки, уснув на коврике под дверью чужой квартиры. Хорошо хоть Ваньинь знал где искать, потому и быстро нашёл, когда ему позвонил в полшестого утра Ванцзи, и спросил, не у него ли дома брат. Усадив кое-как обмякшее тело на сидение, он присел рядом, обнял, и положив голову Сичэня себе на плечо, уткнулся подбородком в довольно давно немытую макушку. От состояния, в котором он застал человека, по которому давно сходил с ума, у него аж сердце защемило. Ему не было гадко или противно, но ему было безумно больно. Бедный, бедный Хуань, до чего себя довёл! Ну какого хрена ты зациклился на этой недостойной мелкой шмакодявке, которой ты на хер не сдался, вместо того, чтобы обратить внимание на того, кому ты важнее всего на свете, кто пылинки готов с тебя сдувать, когда ты этого не видишь, да и вообще на всё готов?! Только Небесам ведомо, сколько ему пришлось унижаться перед грёбаными ментами, да и перед этими Вэнями, чтобы вытащить Сичэня из каталажки. Ему, гордому наследнику дела своего отца, пришлось низить глаза и вежливо улыбаться, сцепив зубы, упрашивая этого Вэнь Чао забрать заявление, и возместить не только ущерб за сломанный зуб, но и предоставить отдых на одном из самых престижных курортов мира, в Ницце, в самом дорогом отеле. И этот пиздюк не постеснялся, оценил себя в целый месяц для того, чтобы раны зализать, и зубик в швейцарской клинике подремонтировать! Хорошо, что «Юньмэн фармасьютикал» с ней давно сотрудничает, и лечение обошлось дешевле, чем могло бы, но об этом Вэню знать не обязательно. А-Хуаню тоже. Ну да хрен с ним, уладилось дело, и хорошо, а то ведь у этих Вэней все журналюги прикормлены, ещё такое бы раздули! Цзян Ваньинь приказал водителю ехать к нему домой, здраво рассудив, что в жилище Сичэня после долгого отсутствия хозяина большого порядка ждать не стоит. И ему даже смотреть не хотелось, что там у А-Хуаня дома творится, и плевать, что он почувствует, когда проспится. Переживёт. Это для Ваньиня каждый взгляд на любимого, словно маленькая смерть. А А-Хуань проснётся, отмоется, поест, и... будет опять как ни в чём не бывало смотреть на Цзян Чэна, как на пустое место. Вежливенько так поблагодарит, как эти Лани умеют, глазками похлопает, и пойдёт себе дальше по этому своему хитрожопому карлику страдать. А он, Цзян Ваньинь, останется опять медленно умирать, любя издали и молча сгорая от этого чувства. И вы хоть режьте, хоть запытайте его — он не сможет сказать Сичэнь-гэ, что готов с бесконечным терпением ждать, пока он, шурин его названного брата, перестанет с бараньим упрямством бегать за этим Цзиньским байстрюком, и наконец поймёт, что насильно мил не будешь. А вот ему самому он мил уже капец как давно. Только А-Хуань — слепыш недоделанный, и поэтому этого не видит. И помогать увидеть Ваньинь ему не будет, и скорее язык себе отрежет, чем подобно проститутке сам Сичэню навяжется! Как вообще можно о таком сказать?! И пошёл на фиг этот бесстыжий Усянь со своими советами! Ему-то легко говорить, его Лань сам за ним столько лет хвостиком ходил, а он как слепой был!.. Ваньинь даже замер после осознания, о чём он только что подумал. Ходить-то Ванцзи ходил, но как-то же открыл на себя Вэй Усяню глаза, потому что, насколько знает Ваньинь, его названный братец хоть и не дебил, но и не телепат, и вёл себя точно так же, как и... Хотя нет, не так. Усяня никто не бросал, а если оно и напивалось, то исключительно по своей дурости. Хуань не такой... Он... Он такой... Он... Из спальни, где уже несколько часов валялась в похмельном сне любовь всей его жизни, раздались грохот, вскрик, а потом ворчливое бормотание, и Цзян Ваньинь стрелой кинулся туда. ОН проснулся! Встав на пороге спальни, он увидел всклокоченного помятого Сичэня, сидевшего на полу возле кровати, рукой потирая затылок, видимо ушибленный во время падения. Распространяя вокруг кислый запах перегара, он поднял на Ваньиня налитые кровью похмельные глаза, и лицо его приобрело смущённое выражение. — Оу! — вырвалось у него. — Так это я у тебя, Ваньинь-сюн! А я подумал... И он замолчал, поморщившись и издав страдальческий возглас, потому что рука как раз зацепила больное место на затылке. Цзян Чэн мигом кинулся к нему. — Что там у тебя?! Дай посмотрю, тебе же не видно! — и стал осматривать его затылок на предмет шишек, ран, или ещё чего-нибудь подобного. — Ну что там? — подал голос Сичэнь. — Ничего, — Цзян Чэн испытывал противоречивое желание прижать к себе и погладить эту лохматую похмельную башку, плевать что грязную, и оттаскать её за немытые волосы, чтобы впредь неповадно было так напиваться, да зубы разным там козлам пересчитывать, хоть они того и заслужили, — просто ушиб наверное. Ты вот что, в ванную сходи пока, душ прими, я полотенце принесу чистое, ну и шмотки, какие подойдут. Твои в стиралку надо. Лань посмотрел на него так, словно Ваньинь стал святым. — Спасибо! Да! Я, сказать по правде, себя неловко чувствую, я весь нечистый и... плохо пахну, так что... — Весь мыльно-рыльный арсенал сегодня твой, пользуйся, — буркнул Цзян Чэн, и выскочил из комнаты, чтобы Сичэнь не заметил его запылавшие щёки. Но Сичэнь, успевший заметить покрасневшего наследника семьи Цзян, ещё больше смутился, потому что ничего другого не могло прийти ему в голову, кроме того, что тот покраснел от негодования и отвращения. Если бы он знал, что Ваньинь в это время стоит перед бельевым комодом, зажмурив глаза и прижимая к пылающим щекам внезапно вспотевшие ладони, и стискивает зубы, подавляя в себе желание заскочить сей же час в ванную, и лично вымыть Лань Хуаня с головы до ног, не пропуская ни одного квадратного цуня этого всё ещё великолепного тела, которое ещё не успели испортить частые с недавнего времени попойки! Вымыть, прижимаясь и потираясь об него, поворачиваясь и передом, и задом, выгибаясь словно кошка в течку, схватить его за волосы, впиться в губы, и... Никуда отсюда не отпустить, вобрать в себя, впитать, запечатать намертво, чтобы даже и не двинулся! Он открыл глаза, усилием воли приказав себе очнуться от дурацких фантазий, и внезапно осознал себя стоящим перед закрытым комодом, абсолютно забывшим, зачем пришёл, и с каменным стояком в штанах. На пределе самоконтроля он заставил себя открыть дверцу комода, взять полотенце, затем вытащить комплект домашней одежды примерно размеров Сичэня, специально когда-то купленный тайком ото всех, и хранящийся в рассчёте на то, что однажды он всё же окажется у него дома, как Ваньинь того давно уже хотел, и пройти со всем этим в ванную, и когда открыл дверь... За полупрозрачной полиэтиленовой шторкой ничего не подозревающий Сичэнь мылся под душем. И то, что его обнаженное тело виднелось размытым, только подстёгивало изболевшуюся фантазию. Тормоза в голове молодого Цзяна завизжали, словно резаная свинья перед праздниками, но смогли выдержать, и чтобы их не сорвало окончательно, он трясущимися руками сложил принесённые вещи на тумбочку, и вымелся из ванной, при этом не заметив, что серая футболка оверсайз свалилась на пол. Он стремительно внёсся в спальню, захлопывая дверь за собой и закрывая её на щеколду, и чувствуя, что в брюках так же стремительно становится не только тесно, но и мокро, быстро расстегнул молнию, и в пару движений довёл себя до разрядки, еле успев собрать семя в руку, чтобы вконец не испачкать брюки. Тяжело дыша, Ваньинь вытер руку влажной салфеткой, потом застегнул штаны, посидел на кровати, успокаивая дребезжащее дыхание. Он не знал, сколько так просидел, но подумав, что надо бы пойти и покормить гостя, подошёл к двери и отвернул щеколду. Оп-па! Сюрприз! Прямо за открывшейся дверью стоял Сичэнь, уже вымытый и причесанный, с рукой, занесённой так, будто он явно собирался в дверь постучать, но хозяин дома его опередил. — Оу! Я просто искал где ты можешь быть, и вот я... — Ладно, хорош трепаться, — оборвал его Цзян Чэн, который при виде чистенького, благоухающего гелем для душа Сичэня (его гелем!), был готов зубами вцепиться в пахнущее чистотой плечо, — жрать пошли! Там небось не кормили! — и толкнув его плечом, быстрыми шагами направился в сторону кухни. Сичэнь недоумённо поднял брови, но пошёл за ним, пытаясь осторожно выспросить по дороге, каким образом он здесь оказался, и есть ли в этом доме готовая еда? Цзян Чэн резко затормозил, и Сичэнь от неожиданности врезался в его спину. Затем он поднял палец вверх, и открыл рот, намереваясь что-то сказать, но... повернулся и встретился взглядом с Сичэнем. Он несколько секунд тупо залипал на его губы, а затем, раздражённо тряхнув головой, поджал губы, и махнул рукой в сторону кухни, продолжив идти. Сичэнь озадаченно запустил пятерню в волосы, но опять наткнулся пальцами на больное место, скривился, и уже молча двинулся дальше, потому что пустой желудок, хоть и с похмелья, но всё же затребовал еды, когда до обоняния донеслись аппетитные запахи с кухни. И уж кто-кто, но Сичэнь не стал с ним спорить.

***

В холле офиса «Гусу Лань корпорейшн» было яблоку негде упасть. Юбилей первого заместителя главы корпорации, Вэй Усяня, этот самый глава, он же и супруг, решил отметить с размахом, поистине достойным императора. Лань Ванцзи поручил начальнику отдела внешних связей пригласить на празднование представителей всех компаний, сотрудничавших с «Гусу Лань», и таким образом, сюда вынуждены были позвать и тех, кого здесь видеть не очень-то хотели, но надо было. Именно поэтому здесь вынуждены были терпеть присутствие Цзинь Гуаншаня, который приходился имениннику ещё и родственником через своего внука, и его спутницу на этом мероприятии, грудастую особу намного моложе него, с симпатичным лицом, которое портило надменное выражение, вызывающими манерами, и одетую с вульгарным шиком. Когда они под ручку вошли в зал, все присутствующие сперва остолбенели, а потом стали перешёптываться, недоумевая, как угораздило этого утонченного развратника притащить сюда эту вульгарную особу. А она только визгливо смеялась на весь зал, и требовала самого дорогого шампанского, и видно было, что прийдя в зал она уже была в подпитии. В представлении она никому из присутствующих не нуждалась — все знали секретаршу Вэнь Чао, наглую девицу с манерами уличной потаскушки, что невольно наводило на мысли, из какого места Вэнь Чао её вытащил. Вот только было непонятно, что эта нахалка забыла здесь, да ещё и без своего босса, который вставлял зуб в Швейцарии? Тем более, что Гуаншаня, приведшего её сюда, абсолютно не заботило, что она делает. Расставшись с ней едва ли не в дверях, он слишком явно показал, что она им лишь воспользовалась, чтобы проникнуть на пати, не более того. И никто в зале не засомневался, каким образом она сумела убедить этого сластолюбца и бабника припереть за собой этот прицеп, все задавались лишь одним вопросом — какого чёрта ей здесь нужно, учитывая, что её не звали. Ну, почему Гуаншань с ней притащился, как раз было понятно — молодящийся вдовец-донжуан был известным любителем эпатажа, и перебрав все способы шокировать публику, разве что голым не явился на праздник, зато притащив с собой особу лёгкого поведения. Она же, абсолютно наплевав, какое производит впечатление, шаталась по залу с бокалом вина в руке, и явно кого-то искала, не находила, и от этого её лицо становилось ещё более кислым, но упрямо продолжала искать. И вот наконец, выйдя на балкон, она замерла, словно почуявшая дичь собака. Лицо её разгладилось, и она хищно уставилась на человека перед собой, который стоял к ней спиной, побелевшими пальцами вцепившись в перила. Она одним глотком осушила бокал, с усилием проглотила, облегчённо выдохнула, и позвала: — Эй, ты! А что же ты оди-и-ин? — она уже довольно сильно опьянела, и говорила растягивая гласные. — Что, твой хахаль пошёл ещё кому-то морду бить? Человек у перил резко развернулся к ней, сжав кулаки перед собой и открыл рот, намереваясь ответить, но вдруг побледнел и захлопнул его, молча посмотрев перед собой, куда-то мимо неё и только заиграв желваками. Женщина перед ним засмеялась пьяным визгливым смехом, отклоняясь назад, и по-прежнему держа перед собой опустевший бокал; тяжёлые полушария её грудей заколыхались от смеха под тонкой тканью закрытого платья. — А ты, смотрю, и сам не промах! Тоже дрáчки любишь? Ну давай-давай, накинься на беззащитную женщину, выбей ей зубы! Только учти, что тебя, — она сделала ударение на этом слове, — не будет кому выкупать из ментовки! — она помахала пальчиком перед носом того, к кому обращалась. — Это только ты побежал залог платить за этого козла, чтобы его быстрее выпустили! Может ещё кому-то зуб выбьет за своего А-Яа-а-ао! Такой же дебил, как и ты — втюрился не в того, кто в него, а чужие зубы виноваты! — Ван Линцзяо! — вкрадчиво раздалось позади неё. — Ты ничего не перепутала? Пьяная нахалка обернулась, задрав бровки, и увидев, кто перед ней, рассмеялась снова. — А-а-а! Ха-ха, а вот и Джек-Зубодробитель! Явился не запылился! Что, никому ничего не выбил? Или Яо в очередной раз на хуй послал? А этот, — она повела на того, с кем говорила до того, рукой с бокалом, — и рад бы на твой вскочить, да ты против! — она посмотрела в глаза обалдевшего Сичэня, пытаясь что-то там рассмотреть, и пьяно ухмыльнувшись, заявила: — Ну ладно, вы тут попиздите ещё, а я пошла, а то не хочу свои зубы собирать! И пьяной походкой удалилась, гнусно захихикав на прощанье. Лань Сичэнь и Цзян Ваньинь, оба белее стены, уставились друг на друга, не в силах произнести ни слова. Ваньинь первым опустил глаза, и нервно сглотнув, выдавил из себя: — Сичэнь, я... Она же пьяная, ты же понимаешь! Несёт всякую херню, язык как помело... Сичэнь, всё так же застыв, смотрел на Цзян Чэна, не говоря ни слова. Позавчера, дома у Цзян Чэна, после того, как хозяин усадил его есть, сам тут же выскочил из кухни, пробормотав о том, что надо, мол, одежду Сичэня в стиралку закинуть. Сичэнь не успел сказать, что уже сделал это, так быстро тот убежал. И поев, Лань Хуань вымыл за собой посуду в отсутствие хозяина дома, и обнаружив свой телефон заряженным, от нечего делать принялся в нём играть, сочтя неудобным опять бродить по чужому дому. Ведь он и так пока искал Цзян Чэна после того, как принял душ, вдоволь по нему набродился, и успел ощутить укол зависти и к дому, и к хозяину, насколько уютным и тёплым он ему показался. Он и не подозревал, что угрюмый и сварливый Ваньинь способен оборудовать себе такое комфортное жилище. Сичэнь был риелтором, и хорошо знал цену и таким домам, и интерьерам в них, помог арендовать и продать кучу разнообразных жилплощадей, но никогда не чувствовал, что хотел бы в каком-то из них жить. До того, как попал сюда. Впервые он был здесь, но сразу почувствовал себя как дома; он даже в собственной квартире так себя не чувствовал. И никак не мог понять, отчего на него нахлынуло столь странное чувство. Наверное, из-за похмелья, решил он, и принялся за игру, ожидая, пока хозяин сам появится. Потом Ваньинь появился буквально на полминуты, чтобы снова позвать Сичэня, теперь уже ужинать, и принёс уже высохшую одежду. Сичэнь удивился, как быстро пролетело время в этом уютном доме, переоделся, поужинал, чем накормил хозяин дома, и был выпровожен и посажен в такси. Причём, адрес таксисту назвали не его собственный, а тот, где проживали брат с мужем и приёмным сыном, и напоследок заявили, чтобы Сичэнь даже не пробовал сбежать, и что это личное указание Ванцзи, для его же добра. А у него всё это время, до самого приёма, стоял перед мысленным взором тот самый дом, каждая шторка, каждая комнатка, каждая думочка на диване, на сидении большого мягкого офисного кресла с высокой спинкой. Настоящий трон! И где он взял такое, заказное что ли? На нём так и хотелось посидеть, и Сичэнь жалел, что не сделал этого в свой вынужденный визит. Его брат и шурин все последующие сутки не спускали с него глаз, и сегодня весь вечер хвостом ходили за ним, не давая выпить ни капли, и теперь он чувствовал, что если сейчас же не выпьет, то у него от услышанного взорвётся мозг. Так вот оно что! Вот, значит, кто внёс залог, нанял адвоката, и вот почему он оказался в доме Ваньиня! Он-то думал, это всё брат... Такое даже и думать нечего на трезвую голову переварить! — Цзян Чэн, почему адвокат? — севшим голосом спросил он, и Ваньинь поднял глаза, не понимая вопроса. — Почему не ты меня из милиции забирал? Лучше бы не спрашивал. В глазах цвета грозовых туч полыхнуло такой молнией, что Сичэнь даже прикрыл глаза. Было такое чувство, что он на мгновение ослеп и оглох. А ещё через мгновение он ощутил на своих плечах и губах чужие пальцы и губы, яростно впивающиеся в его собственные, сминающие, захватывающие, затягивающие в поцелуй, как в омут по глубине сравнимый разве что с Марианской впадиной. И прежде чем Сичэнь успел открыть глаза, понять, что это значит, и зачем ему это надо, и надо ли вообще, поцелуй прервали, и выдохнули, дохнув запахом вина, и глядя близко-близко, глаза в глаза, шальными грозовыми глазами: — А теперь можешь делать что хочешь, хоть все зубы мне выбей! И Сичэнь вдруг понял, что больше всего на свете сейчас ничего так не хочет, как оказаться сидящим в том самом доме, в том кресле, и с его хозяином на своих коленях, а всё остальное по сравнению с этим просто неважно. И он сам не понял, как отважился спросить: — А-Чэн, а то кресло у тебя дома в кабинете правда такое удобное, каким выглядит? Цзян Чэн сначала ошеломлённо уставился на него, а потом... потом вечно угрюмый и насупленный Ваньинь рассмеялся, и выдал: — А ты войди в мой дом, тогда и узнаешь! У Сичэня отчего-то мир качнулся перед глазами, словно он крепко выпил, и его качнуло вместе с ним, да так, что бросило на Цзян Чэна и прижало к нему. А чтобы прижаться губами к полуоткрытым губам Ваньиня, и поцеловать его, так уж этому Лань Сичэнь вообще не сопротивлялся. Если весь мир так хочет — так почему бы и нет! Кто он такой, чтобы спорить со Вселенной? И внутри мерзко каркнуло чужим обличительным голосом — ДУРРАК! От Ваньиня он отлип вообще с гудящей головой, словно он был пьян, хотя мерзкий братец на этом приёме разве что в бокал носом не лез, чтобы проверить, не алкоголь ли то, что Сичэнь пьёт. Они продолжили целоваться ещё и в машине, а затем и в спальне, а до знаменитого кресла добрались только где-то к вечеру второго дня, и Лань Сичэнь там вдоволь насладился с одной стороны удобством и мягкостью сидения, ворсистым покрытием ласкающего его обнажённые ягодицы, а с другой стороны захватывающим дух зрелищем губ Цзян Чэна на своём члене, который сделал ему просто королевский минет в собственном кабинете, а после прыгал на этом же члене у него на коленях, судорожно дыша болящей гортанью, и сорванным голосом хрипя: «Да... да, А-Хуань!». Сичэнь диву давался, как это их всё это время никто не побеспокоил. Ни звоночка, ни письма — ничегошеньки! Они могли самозабвенно наслаждаться друг другом, и если Сичэнь и начал что-то подозревать по поводу причин такого невмешательства, то при мыслях об этом ощущал одну лишь тёплую благодарность к своему брату. Никогда он не был идиотом, и после слов Линцзяо прекрасно понял, что намёки зятя относительно своего названного брата, и его чувств к Сичэню, не были пустословными. Но наутро после первой ночи с Цзян Чэном, глядя на его подрагивающие во сне ресницы, он окончательно понял, что его брат со своим мужем придумали хитрый план как их свести, и случайным персонажем здесь оказалась разве что Ван Линцзяо, которая думала, что творит пакость, а в итоге лишь ускорила процесс. Он был сейчас благодарен даже ей, этой шлюхастой дуре, невольно подтолкнувшей их друг к другу как никто другой не смог. Он был готов благодарить весь мир за то, что они с А-Чэном теперь вместе. А сейчас он опять лежал рядом со спящим Цзян Чэном, проснувшись по привычному с детства режиму, в пять утра. Было уже второе утро, когда он просыпался рядом со своим Ваньинем, и странным образом не испытывал чувства, что это неправильно. Он не знал, любит ли этого человека, но определённо не жалел о том, что между ними случилось, и... более того, он сожалел, что этого не случилось раньше. Они ввалились в дом мечты Сичэня, целуясь как сумасшедшие, и поэтому рассматривать дом снаружи было катастрофически некогда, да и темно уже было. А в прихожей Ваньинь вообще впечатал его в стену, вжимаясь и потираясь об него, постанывая от нетерпения, которое явственно ощущалось через ткань штанов, и не прекращая целовать. И Лань Хуань не был против, наоборот, его это почему-то ещё больше заводило, да так, что мутилось в глазах. Он не понимал, почему так происходит. Цзян Ваньинь был почти с него ростом, стремительный в движениях, неулыбчивый и резкий, вспыхивавший словно порох, и в рассуждениях бывший прямее копья, он был совершенно непохож на Яо, но к нему влекло, как магнитом. Можно было бы всё списать на долгое воздержание, но нет, Сичэнь несколько раз за время, когда стал жить один, вызывал к себе парней для интимных услуг, предпочитая не сбрасывать сексуальное напряжение наедине с собой. Да и думать о хозяине дома, как о мужчине, он начал, когда попал вот в этот самый дом. Дом, где не было вроде бы ничего особенного, если разбирать все отдельные элементы дизайна интерьера, постройки и планировки, но... Всё вместе делало атмосферу в нём такой милой и неповторимо уютной, что отсюда не хотелось уходить. И видно было, да и Сичэнь осторожненько выспросил у Цзян Чэна, что всю обстановку внутри тот обустраивал сам, и нельзя было не видеть, что это для него не просто стены с окнами, накрытые крышей, но любимое, очень любимое место обитания, где хозяин отдыхает душой. Вот только Сичэнь не знал, как бы так сделать, чтобы из этого дома не уходить. Было неловко и стыдно, и была жуткая неуверенность в том, что хозяин дома не будет против. В итоге, Лань Хуань уже пятый день безвылазно торчал в чужом доме, облизывая взглядом каждую деталь интерьера и каждую безделушку, а того, кто здесь всё это обставил, облизывал буквально, словно леденец, не оставляя без внимания ни единого участка тела. Ему хотелось заласкивать и зацеловывать всего Цзян Чэна, с головы до ног, и в любовном исступлении брать, и брать, вбиваясь в податливое, всё больше раскрывающееся перед ним тело, до полного изнеможения. Хотелось вечно слушать эти крики и стоны удовольствия, срывающие Ваньиню горло, а Сичэню крышу. Он не узнавал сам себя, он никогда и ни с кем не был таким раньше, теперь будто заново переродившись. Но новый он себе нравился больше. И А-Чэн ему нравился всё сильнее с каждой минутой, проведённой рядом. И тем сильнее ранила мысль, что придётся скоро распрощаться со всем этим счастьем, ведь не вечно же ему находиться в этом великолепном доме, рядом с прекрасным человеком. Разве что если только... Но нет, об этом пока пожалуй не то что говорить, но и думать рано. Если вообще будет пора. Телефон Цзян Чэна на прикроватной тумбочке издал звук пришедшего сообщения. Хозяина аппарата это не разбудило, он только наморщил лоб и пробормотал что-то неразборчивое, но так и не открыл глаза, и Лань Хуань, подождав немного, покосился на него, протягивая руку к чужому телефону. Поудивлявшись, что на нём нет пароля, он открыл сообщение. Оно было от Вэй Усяня, и гласило: «С днюхой тебя, братишка! Как там Сичэнь, обломал твои рожки? Не переживай, Колючка, мы с А-Чжанем вас не дадим в обиду никому! Празднуйте вместе спокойно, если поздравят, то только на расстоянии, ближе не подпустим! 🥳» Сичэнь застыл в ступоре с телефоном в руке. У его любовника сегодня день рождения! Как он мог забыть?! Они же, можно сказать, одна семья, но вот о дне рождения Усяня он помнит (ага, попробуй забудь!), а вот Ваньинь всегда оставался в тени, предпочитая никогда не праздновать своего дня рождения, словно у него его и не было. И вот, надо же, они проводят вместе, не вылезая из постели, уже пятые сутки, и у Сичэня для владельца ТАКОГО дома, где восхищало всё до последнего кирпичика, до последней складочки на гардинах, да и, что греха таить, уже и сам этот владелец, нет никакого подарка! За это время, проведённое вместе, Сичэнь уже успел присмотреться к человеку, который оказывается его давно любил, но которого он раньше замечал не больше чем офисную мебель. Он был как плод личи — заключённая в жёсткую колючую оболочку нежная мякоть. К слову сказать, Яо напротив — был по сути стальным кулаком в бархатной перчатке, абсолютная, полная противоположность Ваньиню. Сичэнь как можно более бесшумно соскочил с постели, и попытался найти свою одежду. Это оказалось нелегко, поскольку за все эти дни она была им не нужна, но он справился, собрав свои вещи по всему дому, и попутно одеваясь. Не нашлось только носков, и вернувшись в спальню, Сичэнь увидел где они. Они выглядывали из-под подушки, на которой мирно спал Цзян Чэн. Его А-Чэн. А его ли? За всё время, проведённое в любовном угаре, он даже не поинтересовался ни разу, понравилось ли Ваньиню то, что с ним творили в постели. Может он только и ждёт, чтобы проснуться, вздохнуть с облегчением, и забыть эти четыре дня и пять жарких ночей как страшный сон? Но Сичэнь-то забывать не готов! Осторожно он, убедившись что носков двое, потянул за них, вытягивая из-под подушки, и... Запястье перехватило железной хваткой. Не открывая глаз, Цзян Чэн произнёс: — Ну, и куда намылился? И открыл глаза, изучая Сичэня недобрым взглядом. У того под этим взглядом подкосились ноги, и он присел на кровать, не вырывая руки. — С днём рождения тебя, — слегка охрипшим от волнения голосом произнёс он, с замиранием сердца ожидая, что получит хлёсткую и колкую отповедь. В ответ ему хмыкнули, прищурились, и выдали, всё ещё держа за руку: — А ты не за тортом ли собрался? Так имей в виду, что кроме Юньмэнского пирога с локвой я ничего не признаю! И на хуй сегодня всех поздравляющих! Нас ни для кого дома нет! Сичэнь почувствовал, что его бросило в жар. Его А-Чэн, полуприкрытый, со следами страсти везде, где было видно, невероятно соблазнительный, хочет чтобы он не уходил!!!.. На секунду он почувствовал, как его сердце перестало биться, а потом его утянули в такой горячий поцелуй, что он и сам не заметил, как опять оказался раздетым, и снова внутри своего ненасытного А-Чэна. Во время секса с ним Сичэнь постоянно чувствовал, что его словно затягивает в глубину бесконечного лабиринта наслаждений, из которого не хочется выбираться, потому что за каждым поворотом ожидают всё новые и новые неизведанные грани удовольствия. Он все эти дни проявлял знаменитую Ланьскую выдержку, ни единым стоном или вскриком стараясь не выдать, насколько ему было хорошо, и даже на пике наслаждения только более шумно дышал, да крепче стискивал зубы, но тут... Когда он услышал эти слова, а потом был втянут в очередной виток любовной спирали, его так закрутило в ней, что он не выдержал. И ему плевать было, кто и где услышит его крик, от захлестнувшей волны удовольствия он почти потерял сознание. Когда у него перед глазами просветлело, и он смог увидеть рядом абсолютно счастливые глаза цвета тучи после дождя, то понял, что надо решаться, иначе точно больше не задержится в этом доме, откуда его не просто не собираются выгонять, но где его страстно желают видеть. Всегда. И не в качестве гостя. Это ему предельно ясно дали понять, и он не собирался спорить с этим, потому что это совпадало с его желанием. Он поднёс к своим губам кисть руки партнёра, и поцеловав её, сказал: — Я согласен никуда не уходить отсюда, если ты согласишься признать это перед всеми, — и не сводя глаз с лица Ваньиня, намекающе погладил пальцем то место на его пальце, где должно находиться кольцо. В ответ Ваньинь только глаза закатил, но всё же широко и многообещающе улыбнулся и кивнул. Ему-то лишние слова были ни к чему, не Усянь же он какой-нибудь, в конце концов! * — китайская идиома, аналогичная нашему «лепить горбатого к стене», то есть пытаться из дерьма делать конфету.