Старик и пламя

      Искры, высеченные огнивом, озаряли усталостью лицо старика. Сидя у потухшего костра, он высекал жалкие проблески, едва ли не мгновенно теряющиеся во тьме. Усилия, вложенные в маленькие угольки, окрашивали ночную синь лёгким багрянцем, потухающим в обречённости. Прошлое, ранее горящее в сердце мужчины, отзывалось привкусом слабости, разящим едва уловимым запахом дыма.       Скрип костей, стершихся от хода времени, заставлял мужчину медлить, словно он давно перестал ощущать живость. Мрак, оплетающий всю ширь острова, проникал глубже, чем мог бы позволить себе тот, чьи внутренности застыли в тянущей нутро тьме. Закрыв глаза, старик припомнил редкое чувство единения, даруемое мимолётным стечением встреч с людьми, проживающими на большой земле. Словно рябь, нарастающая мелкой дрожью, он погружался в непреодолимое дно, не имеющее определения даже перед ним самим. Тревога, едко проникающая меж душевных трещин, с бесконечной неторопливостью убивала его. Бездна этого страха, скрывающегося внутри, была создана его собственными руками.       Обыденность, построенная им в юности, кончалась у истоков души, спрятанной от неугодной части себя, запертой в тени. Старик непоколебимо верил в избавление от тяжб, сдерживая существо, рвущееся наружу, обречённо страдая от попыток вырваться. Отвлекаясь от снедаемой резью души, он решился отпустить пламя, очистив рассудок иным, ослабившим бы другого.       Старик быстро пересёк заросшее поле, опалённое холодным сиянием Луны, внимающей высоким кронам, тянущимся с неизбежностью к безмолвным звёздам. Лес звучал недвижимой мощью, стремящейся увлечь в неизбежные тропы путников. Старик страшился его, но в глубине слепящей темноты он захватил взором пляшущий огонёк, постепенно являющий перед мужчиной женский силуэт. Девушка грациозно танцевала, опоясанная пламенем, чьи языки походили на яркое платье.       Слепо шагая вслед за неистовым абрисом, старик углублялся в черноту, но чем ближе он близился к манящему мареву, тем приглушённее ставилась тень, словно тая. Опасаясь, что она исчезнет безвозвратно, мужчина лишь ускорял поступь, а добравшись обнаружил у своих ног кусок угля, невесомо тлеющий в пожухлой траве. Старик огляделся, ища взглядом пылающую деву, но наткнулся лишь на множество багряно мерцающий глаз, следящих за ним из сумрака. Он схватил уголёк, убегая со всех ног в сторону дома, испытывая душащее ощущение погони, скребущее быстро бьющееся сердце.       Лишь покинув угнетающий лес, он смог вдохнуть полной грудью. Лунный свет ограждал от опасности путников, сдерживая лесную тьму. Оказавшись дома, он бросил добытый уголь в костёр, разжигая пламя куда более яркое, чем когда-либо. Жар вновь подарил её, окутанную покоем и так нужным ему теплом, дразнящим взор танцем. Старик не давал стихии угаснуть, признательно жаждая никогда не терять этот свет. Мужчина делился с пламенем душевной сердечностью, видя в нём жизнь. Он осознал это, коснувшись её вспыхивающей всполохами щеки, обжёгшей ответным касанием.       Она была немым слушателем, поглощающим истории прошлого, наполняя старика душевным равновесием. Мужчина, сам того не осознавая, влюбился в нестерпимый жар, он страшился раскрыть правду, пророча, что оно сожжёт его. Он пугался затеряться в пламени, ответившем взаимностью.       Однажды он ушёл, оставляя огонь самому себе. Проводя день в одиночестве, старик собирался с духом перед тем, как окончательно признаться деве огня. Он вернулся, внимая колкому жару вспыхивающего дома. С горькой улыбкой он прошествовал внутрь, дотрагиваясь до её раскалённых волос, тотчас вспыхивая словно спичка. Невыносимая боль окружила его тело, но старик, пересиливая себя закружился вместе с ней в танце, прижимаясь всё ближе и ближе. Они танцевали на обломках прошлого, являющего всю его жизнь, но он лишь жалел, что, сгорев, она останется танцевать одна.