Обретя себя

      – В библиотеке остались еще книги, что ты не прочел?       Отрывая взгляд от текста, Киллиан моргает, не сразу возвращаясь в реальность, и поднимает голову, встречаясь взглядом со смеющимися глазами Эммы.       – Немного, – улыбается он в ответ. – Давно здесь стоишь?       Она пожимает плечами, лукаво склоняет голову набок:       – Достаточно, чтобы успеть полюбоваться тобой.       Кто бы мог подумать, что отчаянный разбойник, опасный пират, гроза морей многих миров может так уютно устроиться на пушистом ковре с книгой в руках, совершенно не обращая внимания на шумящий в двух шагах от него телевизор. Вот так вот просто читать, сидя на полу, прижавшись спиной к дивану и скрестив ноги – спокойный, безмятежный, такой домашний.       Эмма забирается на диван позади него, обвивает бока босыми ногами, устроив ступни на его бедрах. Влажные после душа, ее волосы оставляют темные сырые пятна на футболке, когда она кладет голову ему на плечо, заглядывая в книгу:       – Что сегодня читаешь?       Киллиан прижимает крюком страницу и показывает потрепанную обложку:       – «Белый Клык», Джека Лондона.       – И как тебе?       Мужчина неожиданно долго молчит, невидяще глядя перед собой, потом говорит – негромко, тщательно подбирая слова.       – Я не знаю. Наверное, это очень странно, но… Мы с ним немного похожи.       Эмма затихает, боясь спугнуть неожиданную откровенность.       – Мне было одиннадцать, Лиам – чуть старше. Мамы не стало, а отец – беглый преступник, боясь быть пойманным, продал меня и брата в услужение капитану судна. Так у нас появился хозяин. Вчерашним вольным беззаботным мальчишкам пришлось несладко. Законы моря суровы, подчас жестоки, и отношения к нам – по сути, рабам, преданным родным отцом – было ужасным. За нерасторопность, дерзость и непослушание нас наказывали все, кому не лень, и делали это ничуть не реже, чем просто за факт самого нашего существования. Так что, как и этому волчонку, нам пришлось научиться подчиняться, но в то же время нам надо было уметь постоять за себя. Мы ведь не были рождены злодеями, но, чтобы выжить, пришлось научиться хитрости, уметь отвечать злобой на злобу, ненавистью на ненависть, жестокостью на жестокость.       Помолчав секунду, он продолжил:       – Брат всегда защищал меня, он был хорошим, гораздо лучшим, чем я. Добрый, мягкий, честный, справедливый, к нему и относились все же лучше, чем ко мне – дерзкому смутьяну. Я ненавидел свое жалкое существование и однажды, повзрослев, попытался сбежать, но меня нашли, поймали, и в назидание избили до полусмерти и меня, и брата, хотя я клялся, что он не виноват, – Киллиан неосознанно касается шрама на своей щеке. – Больше я не предпринимал таких попыток. Зато начал пить в попытке хоть ненадолго уйти от жестокой реальности. Если бы не Лиам… Только брат меня спасал, удерживал, не давая скатиться на самое дно.       Эмма жмурится, уткнувшись лбом в его плечо, чувствуя, как закипают слезы гнева и боли за искалеченные жизни и души двух мальчишек.       – Но сейчас все иначе?       Голос все же срывается и Киллиан с удивлением оборачивается; касается ее лица, мягко заставляя посмотреть на себя:       – Свон, ты что, плачешь?       Она мотает головой, безуспешно пытаясь спрятать свои покрасневшие глаза от его сочувственного, понимающего взгляда.       – Ну что же ты? Перестань, родная! Ох, черт…       Он всегда терялся при виде ее слез.       Киллиан забирается на диван, крепко обнимает ее, уткнувшись носом во все еще влажные, пахнущие шампунем волосы; целует висок, чувствуя, как отчаянно она обнимает его в ответ. Шепчет виновато:       – Прости, не надо было рассказывать тебе это.       Эмма глубоко вздыхает, улыбается чуть дрожащими губами:       – Нет, я рада, что ты поделился. Спасибо тебе.       – Это тебе спасибо, Эмма. Ты напомнила мне о том, кто я есть, помогла мне стать прежним. Спасла меня. Своей любовью, своей верой. Своим упрямством.       Она коротко, со всхлипом смеется.       Мужчина целует ее влажные ресницы, кончик носа; отстраняется, заглядывая в ее глаза, выразительно приподнимает брови:       – Не веришь? Ты – невероятная, Эмма Свон. Ты так упорно сопротивлялась моему обаянию, сбегала при любой попытке сблизиться, так отчаянно закрывалась, строила стены, что я и сам не понял, как влюбился в тебя. Капитан Крюк не смог завоевать твое сердце, а вот Киллиану Джонсу, пожалуй, стоило попытаться. И я попытался. Я все же нашел себя, снова. Благодаря тебе.       Ясные синие глаза, смущенная улыбка…       – Пусть даже я не совсем тот Киллиан Джонс, каким был когда-то давно, но я и не Капитан Крюк, которым был столько лет. Сейчас я – это я. И, кем бы я ни был, где бы я ни был, я всегда буду любить тебя, Эмма. Всегда. Всем сердцем.       В груди ныло от нежности и любви, и Эмма молча обнимает его – крепко-крепко.       Они оба знают, что не только Киллиан Джонс обрел себя. ***       Все так же негромко бормочет телевизор, но Эмма не следит за происходящим на экране, вновь и вновь прокручивая в памяти его слова. Киллиан вновь перебрался на ковер у дивана, уже дочитывая книгу. Он потирает шею, ноющую от неудобной позы, но не делает и попытки сдвинуться, завороженный сюжетом.       – Давай я помогу?       Теплые ладони касаются плеч, разминая мышцы прямо через футболку, пальцы массируют позвонки, зарываются в волосы, ероша и потягивая мягкие темные пряди. Киллиан довольно выдыхает, садится ровнее, и Эмма двигается ближе, снова обвивая его бока ногами.       Это было приятно – медленно скользить ладонями, ощущая живой жар сильного тела, чувствуя упругие мышцы под гладкой кожей; мягко поглаживать крепкие плечи, чуть напряженную шею, обводить подушечками пальцев позвонки, один за другим, вверх, до линии роста волос, прослеживая начало длинного тонкого шрама. Чувствовать, как мужчина расслабляется от этих ласкающих прикосновений, легонько склоняет шею, неосознанно тянется вслед за ее руками, подставляется, трется, словно большой кот, дышит глубже, едва ли не мурлычет, и Эмма понимает, что невольно вторит ему.       Это заводит.       Она вновь зарывается пальцами в его волосы, массируя кожу легкими круговыми движениями; едва касаясь, проводит подушечками пальцев по нежной коже за ушами, возвращается к шее, разминает плечи. Будто невзначай, плавным скользящим движением спускается ладонями к груди, задержавшись у сосков. Потирает их подушечками пальцев, чуть сжимает, снова широко проводит ладонями; склонившись сильнее, касается носом его уха, тихонько выдыхает, одновременно опуская ладонь по груди и ниже, к дрогнувшему животу.       – Что ты делаешь?       Голос Киллиана обманчиво спокоен, только вот дыхание слегка сбивается.       – Прости, увлеклась, – шепчет она ему на ухо, но в голосе слышится улыбка, и нет ни малейшего намека на чувство вины. Теплые ладони послушно возвращаются к плечам, но спустя несколько минут опять пробираются к груди, поглаживают, потирают, царапают, сжимают соски, пока они не напрягаются, проявляясь сквозь ткань футболки твердыми чувствительными горошинками.       Эмма чуть крепче обхватывает его ногами, водит ступнями по его бедрам – то едва ощутимо, то надавливая. Она чувствует его нарастающее возбуждение так же явно, как и свое. Сердце мужчины бьется под ее ладонью часто и сильно, и в такт сердцу колотится жилка на его шее, к которой она мягко прижимается губами; розовеют щеки и кончики ушей, его спина слегка выгибается, когда он подается навстречу ее рукам, вжимается в ласкающие ладони. Книга забыта. Он двигает бедрами в ответ на скольжения ее ног и тихо выдыхает, когда ее ступни оказываются близко к напряженному, четко очерченному натянувшимися джинсами члену.       – Эмма…       – Тшшш…       Она уже не замечает неудобство своей слишком выгнутой спины. Эмма прикусывает мочку его уха, ласкает языком, чувствуя металлический кисловатый привкус серьги, скользит губами по шее, заставляя беспомощно запрокинуть голову, а затем одновременно втягивает нежную кожу, перекатывает меж пальцев сосок и слегка потирает ступней член, заставляя Киллиана застонать.       Затем еще раз. И еще.       Мужчина выгибается, его дыхание тяжелое, прерывистое, член ноет от прилившей крови, и Эмма сама уже возбуждена, двигает бедрами, трется об него, дрожит, словно в лихорадке. Он перехватывает ее руку, осыпает поцелуями от локтя до запястья, а затем прихватывает зубами кончики двух ее пальцев, мягко вбирает в рот, дразнит языком, прикусывает подушечки, посасывает – до тех пор, пока Эмма не стонет тихо и жалобно.       Его движение почти неуловимо. Всего лишь чуть развернуться, дернуть ее за запястье, заставив потерять равновесие, потянуть на себя, подхватить, усаживая на бедра, заставляя прочувствовать плавящее его возбуждение, и она трется о его пах, быстро сбиваясь с размеренного ритма, потому как тонкое кружево белья лишь умножает чувствительность. Он шипит сквозь стиснутые зубы, прижимает одной рукой, удерживая на месте, а второй сжимает ее подбородок, вынуждая посмотреть на себя, и в ее глазах – потемневших, шальных от возбуждения зеленых глазах – он видит свое отражение.       И…       Господи, Эмма!       Почему-то именно это выбивает из него дух.       Его губы с силой прижимаются к ее губам, сминают их жадно, отчаянно, почти грубо, и ее нежный тихий стон продирает его до кончиков пальцев, точно разряд молнии. Его язык обводит контур ее рта, толкается внутрь, вылизывая, терзая, почти вытрахивая, смешивая дыхания, срываясь в стоны, всхлипы, задыхаясь, невыносимо, так невыносимо…       Киллиан запускает пальцы в ее волосы, тянет длинные светлые пряди, и Эмма, цепляясь за его плечи так, будто он стал для нее якорем, запрокидывает голову, покорно подставляя горло его жадным, жарким поцелуям-укусам. Его губы оставляют метки на светлой коже, его клеймо, его тавро – она – моя! И пусть наутро останутся следы, но ей плевать – только бы чувствовать его, вот так, сильно, сладко, близко.       Его ладонь скользит по ее голому бедру, пальцы забираются под длинную футболку, лаская гладкую кожу. Тонкие трусики ощущаются рельефным кружевом под подушечками пальцев, и он сам глухо стонет, когда толкается в нее сразу двумя пальцами, пьянея от влажного тугого жара. Ей остается лишь держаться за его плечи, стискивая в ладонях футболку, всхлипывать, выгибаться, кусать губы, чувствуя это невыносимое, бесконечно кайфовое скольжение, проникновение – внутрь, наружу, снова внутрь, ритмично, постепенно ускоряясь, доводя до предела, уже почти… уже…       Его пальцы выскальзывают из нее с влажным звуком, и глаза Эммы широко распахиваются – растерянные, обиженные, умоляющие – пока бедра двигаются в попытке потереться, чтобы хоть как-то облегчить это невыносимо пылающее, сжимающееся там, внутри.       – Пожалуйста, пожалуйста…       Тихий шепот срывает последние преграды, выносит мысли, оставляя лишь острое, чистое, такое кристально чистое желание, живым пламенем растекающееся по венам. В три руки они нетерпеливо расстегивают его ремень, джинсы, высвобождая член. Отстраниться, чтобы полностью раздеться слишком сложно, и Киллиан лишь сдвигает ее белье, проникая внутрь одним гладким сильным толчком. Тонкие пальцы до боли сжимаются на его плечах, пока она движется на нем, извивается, такая мокрая, тугая, обжигающе горячая, сладкая, желанная, такая… такая…       Хватает всего несколько толчков – и она судорожно втягивает воздух, замирает в хрупком равновесии, прежде чем захлебнуться в безмолвном крике, вздрагивая, сокращаясь вокруг него судорожно и плотно, разлетаясь на осколки яркого оргазма. А он изо всех сил сдерживает уплывающее сознание, умоляя собственное тело потерпеть еще немного, всего лишь мгновение – такой бесконечно долгий миг – наслаждаясь, любуясь, и лишь затем беззвучно выдыхает ее имя, подается вперед и, наконец, дрожит, выплескиваясь, растворяется в ней без остатка, бесконечно долго, пока не исчезает мир вокруг. ***       Финальные кадры фильма сменяются цепочкой титров – имена, фамилии – а те, в свою очередь, застывают на витиеватой надписи «Happy end».       Приятная усталость наполняет тело, и Киллиан, медленно поглаживая волосы Эммы и целуя ее в висок, замечает, как она тихонько улыбается. Чему? Он не знает, но улыбается ей в ответ.       Забытая книга лежит рядом, открывшись на последней странице.