гюни

— я не хочу, — говорит чангюн и отворачивается. я только мысленно задаюсь вопросом, чего же он не хочет. — ничего не хочу, — добавляет он, но понятнее от этого не становится. я смотрю на него и думаю, когда мы успели дойти до того, что я теперь не понимаю его с полуслова и даже не допускаю мысли о том, что хотел бы вновь начать понимать. он вырос, я вырос, он впал в депрессию, как многие из тех, кто, не успев перешагнуть границу между юностью и тем возрастом, когда нужно решать, откуда самому взять деньги на оплату счетов, не до конца осознали, что же с ними все-таки случилось. мы оба были в том возрасте, когда хочешь верить в санту, хотя и понимаешь, что он-то на самом деле не существует, а все рождественские подарки подкладывают родители, чтобы хоть немного поддержать в тебе угасающее ощущение сказки. я не был в депрессии. мне было любопытно. я ненавижу слово «возраст», чангюн ненавидит слова «день рождения». настоящие дни рождения он, кстати, тоже ненавидит. как-то раз, напившись, он положил мне руку на плечо и, кажется, слишком громко затараторил на ухо: — чувак, ну это разве не сущее лицемерие – с улыбкой на лице праздновать приближение смерти, а? мне пришлось отобрать его стакан – трезвый чангюн никогда не кладет руку мне на плечо. он не знает, что смерть – настоящая стерва, которая может встретить тебя в любой момент. только подожди, пока она докурит – и вот, уже тянется к тебе своими пожелтевшими от табака пальцами. я не объяснял ему. гюни умный мальчик, но он никак не хочет взять это в толк. через какое-то время снова пьяный чангюн орет мне на ухо: — если ты подросток, который думает, что все знает – иди нахер! мы больше не эти подростки. но мы такими были. в любимых книгах чангюна только пьют, курят и беспробудно трахаются. чангюну нравится идея самому разрушить себя прежде, чем это сделает что-то извне. я ненавижу «над пропастью во ржи», ненавижу всех этих гребаных уток из центрального парка и идею о саморазрушении. пьяный чангюн мокро целует меня в подбородок, и я не понимаю – он промахнулся, или так было задумано? мне приходится иметь дело с несколькими чангюнами: - отъебись-я-ненавижу-все-живое-чангюн; - чангюн-который-любит-саморазрушение; - пьяный чангюн. с последним встречаюсь чаще всего. я не в депрессии, чангюн вечно в депрессии, потерянное поколение, которое все никак не в состоянии вырасти. люди, у которых даже в тридцать на столе рядом с бутылкой вина стоит игрушка из шоколадного яйца, а на счету не больше пары тысяч вон. «вперед, корея», думаю я, пока вновь пьяный чангюн дает деньги какой-то девушке - я вижу её впервые и не хочу знать о том, кто она такая. оба смеются, но не уходят. пьяный чангюн кладет руку мне на плечо. трезвый чангюн никогда не кладет руку мне на плечо. его имя размазано по моему лицу, его подпись на моем подбородке. я словно деваха, перемазанная в липкой и неприятной губной помаде, стереть которую можно лишь выскоблив лицо чуть ли не железной губкой. я хочу выскоблить чангюна из своей головы. когда он не пьет, то сидит в углу своей комнаты, изображая блядский экзистенциальный кризис. чангюн в депрессии. я в ней никогда не был. вдрызг пьяный чангюн жмется под козырьком у входа в бар, дрожащими руками пытаясь подкурить сигарету, выпрошенную у незнакомца. я знаю, что это очень плохие сигареты – некачественный табак, мятый фильтр, рак легких в перспективе. но молчу. гюни умный мальчик, но он никак не хочет взять это в толк. чангюн думает, что может пить, курить и трахаться совсем как герои его любимых книг. мне только смешно. все эти нигилисты, самодовольные болваны, решившие, что это мир не для них, так до сих пор и не поняли, что миру плевать. и пока кто-то из них, в конце концов, опомнившись, ищет путь назад, мир оставляет его вариться в своей желчи. чангюн варится в своей желчи. — ничего не хочу, — стонет он из своего экзистенциального угла, а я делаю вид, что ничего не слышал. не хочу отвечать, не хочу, чтобы он тянул меня на дно. я вытираю с подбородка поцелуй чангюна тыльной стороной ладони, а потом подношу ее к губам. чувствую вкус только собственной кожи, но успеваю поймать за хвост ускользающее ощущение поцелуя. «ну ты и ублюдок, гюн», думаю я. тот самый гюн, который флиртует с проституткой у барной стойки. тот самый гюн, который почему-то уверен, что он чертов холден колфилд, только лет на десять старше. ублюдок, повторяю про себя. внезапно мне хочется вымыть руку с мылом. — эй, — он зовет меня по имени. — может, нахер вообще все? сгоняем куда-нибудь ненадолго? я ничего не отвечаю. пьяный чангюн всегда что-то предлагает. а я ненавижу пьяного чангюнa. настолько ненавижу, что не сопротивляюсь, когда он тащит меня в грязный, пропахший дерьмом и сигаретами – отвратительное сочетание запахов, сортир в баре. не сопротивляюсь, когда он заталкивает меня в самую крайнюю кабинку. не сопротивляюсь, когда даже несмотря на то, что он пьян, я чувствую его отчаяние и позволяю ему засунуть свой язык мне в рот. или встать на колени. или становлюсь на колени сам. мне хочется выскоблить железной губкой все – чангюна, себя, пробраться прямо под кожу и избавиться от всего этого. я всегда чувствую привкус дешевого пойла у себя во рту. кажется, это не вкус алкоголя. это вкус его языка. трезвый чангюн никогда ко мне не прикасается. нет, мы не трахаемся по-пьяни. иногда мне кажется, что я перестаю помнить трезвого чангюна. он пьет, чтобы не помнить, каково это – быть взрослым. он ненавидит слова «день рождения», я ненавижу слово «возраст». мы – потерявшиеся во времени люди без возраста. он шлет нахер самодовольных подростков, нигилистов, вообще всех, целует меня пошло и грязно, я ненавижу чангюна и мечтаю вытравить его из своей головы. он стоит передо мной на коленях, заведя руки за спину, а я только пытаюсь не смотреть на него и борюсь с желанием запустить ладони в его волосы и потянуть со всей силы. он не имеет ни малейшего представления о депрессии. гюни умный мальчик, но он никак не хочет взять это в толк.