Перевоспитание демона

С недавних пор — а если быть более точным, то несколько месяцев назад — у Шэнь Цинцю появились две существенные, как ему казалось, проблемы: внезапно обнаруженный фетиш и, извините, порванная задница. И если на первую сложность он мог закрыть глаза, оправдывая собственные грязные мысли плохим самочувствием или эффектом от нового сорта чая, привезенного в качестве подарка Шан Цинхуа, то со второй подобное не работало. Тем не менее решение, способное спасти его бессмертный зад и надежды на счастливый брак, уже было найдено. Оставалось только воплотить его в жизнь и не позволить себе дать слабину и поддаться чужим прихотям, столкнувшись с не поддающимся сомнению актерским талантом Ло Бинхэ. Как избавить себя от ощущения, что открыто залипать на накаченную грудь собственного мужа — неправильно, он, однако, не знал. Да и возможности задуматься об этом особо не представлялось, потому что природа — не мужская, а первозданная — явно испытывала его выдержку на прочность. Когда они поселились в маленькой бамбуковой хижине среди невысоких зелёных гор, от нещадно умерщвлявшей все живое и (повторно) неживое жары не спасали даже находящиеся в тени изумрудные воды озера. Да и нельзя было денно и нощно нежиться в прохладе, какие-то бытовые мелочи делать приходилось, хотя большинство из них взвалил на себя Бинхэ. Будучи уважающим собственное достоинство учителем, примером для подражания целого горного пика (возможно, даже не одного), Шэнь Цинцю считал непозволительным снимать верхние одежды где-либо за пределами постели. На предложение остаться только в штанах Цинцю отвечал категоричным отказом. Потому что он не первый день был знаком с Ло Бинхэ и прекрасно осознавал, что возлюбленный через мгновение его от этих штанов и избавит. Сам Ло Бинхэ, с волнением поглядывая на внешне спокойного мужа, обмахивающегося излюбленным веером в тени деревьев, с оголенным торсом занимался хозяйством. Раньше Шэнь Цинцю закатывал глаза, видя перекатывающиеся под обласканной солнцем кожей мышцы, но теперь подглядывал исподтишка, словно подросток, впервые вбивший в строку поисковика "big boobs" и пугающийся каждого шороха. Убедительно врать самому себе, что щеки пылают от жары, а вовсе не от возбуждения, не получалось. И Шэнь Цинцю, сделав глубокий вдох и отложив веер на столик, решился удовлетворить сразу две потребности — полапать Бинхэ и навсегда предотвратить утреннюю хромоту. — Бинхэ, подойди, пожалуйста, — Шэнь Цинцю только успел присесть на заправленную постель, как в комнатку влетел Ло Бинхэ. Он только искупался в озере, смыв с себя пот и грязь после тяжелого дня, но, казалось, совсем не устал. Так и пылал энтузиазмом, виляющего хвоста за спиной не хватало для полноты картины. На самом деле, когда Бинхэ не был чересчур уж назойливым, Шэнь Цинцю смотрел на него с такой неконтролируемой нежностью, что порой самому становилось неловко. Постоянно хотелось то ли погладить по мягким волосам, как послушного щеночка (а потом страдать от болей в пояснице ближайшие несколько дней), то ли шутливо ударить по макушке веером — несильно и неслабо, чтобы и не обидеть, и себя в обиду не дать. Хотя обижал Бинхэ, конечно, не нарочно. От отсутствия опыта. Тем не менее он старательно улучшал свои все ещё не очень хорошие навыки, и Шэнь Цинцю был полон решимости ему в этом помочь. — Возьми масло. Чем больше, тем лучше, — он дернул Бинхэ за штанину, когда тот уже готов был убежать, не дослушав до конца и так тяжело дающуюся Цинцю речь. — Сегодня я запрещаю тебе своевольничать. Будешь делать только то, что скажу я. Ло Бинхэ быстро-быстро закивал головой, и Цинцю наконец отпустил его. Назвался учителем — будь добр, учи. «Сожаления горы Чунь» и «Песнь бинцю» были зачитаны до дыр, и мучил себя Шэнь Цинцю не потому, что был мазохистом, а потому что привычка критиковать каждое слово осталась с ним ещё с прошлой жизни. И он был крайне возмущен, когда обнаружил, что в обоих романах, которые язык не поворачивался назвать современными порнографическими шедеврами, нет ни упоминания об одной важной — важнейшей! — детали. Элементарно тщательной подготовке! Когда Ло Бинхэ, уже совершенно обнаженный и — Цинцю возвел глаза к небу в безмолвной молитве — в полной боевой готовности, вернулся, он принес несколько бутылочек с ароматическими маслами, от запаха которых Шэнь Цинцю немного успокоился. Бинхэ опустился перед учителем мужем на колени, поглаживая косточки на тонких щиколотках и немо спрашивая о дальнейших действиях. Словно действительно собрался быть послушным. Шэнь Цинцю понадеялся, что кнут использовать этой ночью им не придется. Образно, конечно. Хотя как знать... — Бинхэ, — мягко пропуская волнистые пряди через подрагивающие пальцы, прошептал Цинцю. Отчего-то голос резко сел, пришлось прочистить горло. — Для начала... Растяни меня. Очень хорошо растяни, понял? — Конечно, муж, — с каким-то непонятным трепетом ответил Бинхэ, садясь на постель и за бедра притягивая краснеющего от осознания того, как внимательно его рассматривают, Цинцю ближе. Обычно Ло Бинхэ действовал очень порывисто, не желая совладать с кружащим голову желанием или гормонами, поэтому порой упускал то, что хотел бы видеть, и причинял боль тому, кого любит до помутнения рассудка. Буквально. От двух пальцев, ритмично двигающихся внутри, Шэнь Цинцю ерзал по простыням и сдавленно стонал в ладонь, которой старался скрыть смущение. Бинхэ был необычайно заботливым, то заглядывая в прикрытые от блаженства глаза, то прикусывая не до крови ключицы, то уделяя внимание упирающемуся ему в пресс члену любимого. Когда его растягивали три пальца, Шэнь Цинцю, стараясь не дразнить и не провоцировать Бинхэ, поглаживал супруга по напряженным плечам, иногда приподнимаясь на локтях и целуя упругие мышцы груди, словно между делом и вовсе не мечтая уткнуться в них лицом. Бинхэ в ответ дышал тяжело, но в темных глазах можно было прочитать благодарность за то, что его тоже не обделяли вниманием и награждали за немыслимое для демона терпение. Он слепо ткнулся губами в щеку Шэнь Цинцю, боясь сорваться от слишком распаленного вида супруга. Цинцю взял его лицо в ладони и накрыл губы своими. Медленно, аккуратно открывая рот и понемногу углубляя поцелуй, он чувствовал возбуждение Бинхэ все ярче, особенно когда влажная головка уперлась ему в бедро. Стоило поторопиться. — Бин... хэ, — протянул Цинцю, слабо улыбаясь в горячий рот мужа. — Давай четыре. И Бинхэ сделал в точности, как сказали. Приказали? Неважно. Было хорошо настолько, что в какой-то момент Цинцю стало не хватать воздуха, и Бинхэ пришлось открыть окно, впуская в душную комнатку свежую прохладу ночи. Бесстыдное хлюпанье, с одной стороны, до смерти смущало, с другой — распаляло сильнее, потому что Цинцю осознавал, что наконец-то у них получится адекватный секс, приносящий удовольствие им обоим. И если ему ещё не один десяток раз придется, умирая от стеснения, контролировать своего неугомонного мужа, и если Ло Бинхэ ещё не один десяток раз будет усмирять свою страсть ради нормального, человеческого секса — они оба будут это делать. Пока не привыкнут друг к другу в постели, пока не научатся понимать, как правильно, как хорошо и как нужно. Нужно им обоим. Ло Бинхэ тоже осознавал это, продолжая бездумно осыпать светлую кожу невесомыми поцелуями. Лишь бы отвлечься от тяжести в низу живота, от животной похоти и пустоты в голове. Ло Бинхэ чувствовал себя счастливым. Супруг и по совместительству учитель редко наставлял его во время занятий любовью, обычно молча и стойко сносил попытки старательного и страстного — настолько, что, посади его в Водную тюрьму, он от неё камня на камне не оставит — Бинхэ сделать приятно. Но Шэнь Цинцю проявил инициативу и даже помогал, тихо шепча, где можно укусить, где провести языком, а где несильно ущипнуть. Мог ли он мечтать о лучшем? — Пять, — смотря пустым взглядом в маячащую прямо перед глазами грудь, выдохнул Цинцю. — Не слишком много? — хрипло спросил Бинхэ. Его уже становилось жалко, но не настолько, чтобы позволить себя порвать. — Налей побольше масла, — он прикрыл глаза рукой, чувствуя, какими пунцовыми становятся щеки, уши и, вероятно, шея. Ему и самому было немного страшно. Но все же пять — лучше, чем кулак. Пять — лучше, чем огромный и каменный член Ло Бинхэ, трущийся о его собственное достоинство. Шэнь Цинцю делал это ради их совместного будущего. И самозабвенно щупал липкую от пота грудь супруга, цепляя пальцами соски и слегка сжимая их. Дорвался. Бинхэ ещё немного — и заскулит. Шэнь Цинцю с ужасом, мгновенно отобразившемся на его лице, понял, что глаза Ло Бинхэ подозрительно блестят, словно... он вот-вот расплачется от счастья! Ну нет! — Бинхэ, сегодня никаких слез, — поглаживая большими пальцами алеющие скулы и стирая первые мокрые дорожки, попросил Цинцю. Ему не хотелось портить в кои-то веки полученное удовольствие, и он, отползая чуть назад, выбрался из-под сильного тела возлюбленного. — Ложись на спину, я буду... сверху. — Муж хочет... — неверяще произнес Бинхэ, упираясь локтями в кровать и с удивлением наблюдая, как его благочестивый и целомудренный супруг, отведя глаза в сторону, седлает его бёдра. Осторожно, цепляясь за широкие плечи и придерживая рукой горячий член Бинхэ, Шэнь Цинцю опускался на плоть, чувствуя привычную заполненность, но как-то... по-новому привычную. Приятную. Даже сам удивился, пока позволял Бинхэ, сжавшего его ягодицы до боли сильно, ласкать его рот. Хороший терпеливый мальчик. Цинцю же понимал, как Бинхэ хочется опрокинуть его на спину, бездумно вбиваясь в тело, которое даже не найдет в себе сил сопротивляться, как хочется кусать и метить бледную шею кровавыми следами, как хочется пойти на поводу у инстинктов. Но Ло Бинхэ сдерживался. Ради него, Шэнь Цинцю. И словами было сложно передать, как Цинцю это ценил. Давая себе привыкнуть к толщине и длине члена, Цинцю вновь прильнул к все ещё подрагивающим губам, слегка царапая шею Бинхэ и улыбаясь в поцелуй, изредка прикусывая нижнюю губу. Пальцы мягко поглаживали напряженные грудные мышцы. — М... Можно уже двигаться, муж? — Бинхэ старался выровнять дыхание. Сердце колотилось, как сумасшедшее, и Цинцю слышал это биение пальцами. Шэнь Цинцю неуверенно кивнул, впиваясь ногтями в спину и опускаясь самостоятельно. Пытаясь отвлечься от все ещё ощутимого дискомфорта, Цинцю прикусывал загоревшую на солнцепеке кожу, солёную от пота, горячую от происходящего. Иногда игривые, почти не заметные укусы сменялись на мимолетные мажущие поцелуи, невидимой дорожкой рассыпающиеся по острым ключицам, широким плечам и кадыку. Когда член скользил более-менее гладко, Шэнь Цинцю двигался резче, однако опускаясь не до конца. Ноги, упирающиеся коленями в кровать, дрожали, а бедра затекли с непривычки, хотя Цинцю быстро приноровился. И спустя некоторое время даже вошёл в раж. Шэнь Цинцю понял, какие яркие разряды проходили через все тело, когда он сам выбирал темп и угол проникновения. Как восхитительно было чувствовать наслаждение от контроля над ситуацией. Гораздо менее приятным было бы ощущение члена, упирающегося в гланды, разрывающего внутренние органы и превращающие их в месиво. Шэнь Цинцю решил для себя, что теперь будет ездить на лошадях, а не в повозках. То, что он превосходный наездник, Цинцю уже доказал. Бинхэ с трудом сдерживался, чтобы его супруг и дальше беззаветно захлебывался стонами, которых сам не слышит, чтобы его муж не вспоминал о стыде, который, возможно, вскоре даст о себе знать. Его мускулистые руки крепко держали узкие бедра, пока Шэнь Цинцю, нежно проводя костяшками пальцев по скулам Бинхэ, глухо стонал в голос. Бинхэ трудно было мириться с ролью декорации, и он старался отвлечься от этих мыслей, как умел. Целовал Цинцю так часто, как получалось, метя шею и росчерки ключиц. Шэнь Цинцю неимоверно раздражало то, что он почти не мог касаться крепкой груди Бинхэ, единственное — слегка сжимал её соскальзывающими из-за пота пальцами и тут же сдавался, принимая всю тщетность попыток. Ещё и ноги затекли, насаживаться он стал гораздо медленнее. — Муж, прошу, — молил Бинхэ, целуя линию челюсти и зарываясь носом во влажные волосы. — Разреши мне двигаться... Пожалуйста, я тоже хочу сделать тебе приятно. Шэнь Цинцю с облегчением выдохнул. Он чмокнул Бинхэ в складку меж сведенных бровей и кивнул, выпуская собственноручно воспитанного зверя на свободу. Однако Бинхэ не только оправдал его надежды, но ещё и превзошел их. Будучи очень внимательным, когда дело касалось его любимого, Бинхэ, кусая губы, следил за каждым движением Шэнь Цинцю, когда тот объезжал его. Запоминал, в какой момент у него трепетно дрожали ресницы, а с влажных губ слетали неосторожные стоны; чувствовал, когда он сжимал в себе сильнее; видел, как подгибались пальцы на ногах. И был опьянен осознанием, что сам сможет доставить супругу удовольствие, потому что теперь наверняка знает, как это сделать. Бинхэ обучался мгновенно, если его все-таки учить, а не пускать ситуацию на самотек. Так думал находящийся в бессознательном состоянии Шэнь Цинцю, буквально через несколько минут после того, как Бинхэ взял контроль и он бесстыдно излился на идеальный пресс мужа. Бинхэ всегда был более выносливым, в силу юности или демонического происхождения — неясно. Но себя до разрядки он доводил рукой, пока обессиленный Шэнь Цинцю сидел, обмякнув, на его коленях, уткнувшись лицом в плечо и очень долго восстанавливая дыхание. Сперма стягивала кожу на мягких ляжках, но он совсем не обращал внимания, даже когда Бинхэ лег, счастливо прижимая его к себе. Цинцю только сполз немного, уткнувшись лицом в крепкие мышцы, слушая частое-частое сердцебиение и сжимая левую грудь рукой, пока Бинхэ придерживал его за талию. — Вам так нравится моя грудь? — полностью довольный новым опытом в любовных делах, Ло Бинхэ буквально сиял, рассматривая смягченные черты уставшего лица. — Бинхэ, не говори глупостей. Улыбка, скрытая в голосе, но такая очевидная, выдала Шэнь Цинцю с головой. Бинхэ, несомненно, учтет это в ближайшем будущем.