пазл

Кихён посылает Чангюну сигналы. Они не в его голове, они - снаружи, в окружающих его вещах. Несколько щелчков выключателя, лёгкое постукивание по дверному косяку костяшками пальцев, скрип половицы в коридоре, шорох тяжёлых штор в гостиной. Шифр, который поймёт только Чангюн, звучит в этом доме постоянно и повсеместно - Кихён шлёт сигналы, надеясь быть услышанным. Но его попытки тщательно игнорируются. Из таких деталей складывается общая картина, думает Кихён. В каждом его действии скрываются буквы, которые, в конце концов, составят слова, а слова предложения - всё то, что Кихён не хочет произносить вслух. А, может, вовсе и не вслух. Он не смотрит на Чангюна заискивающе, не ищет понимания во взгляде. Он только старается не вздыхать слишком тяжело и громко, чтобы его не тревожить. Кихён не имеет привычки стучать в закрытые двери, только вот он уверен, что дверь Чангюна не заперта и вот-вот откроется. Кихён не стучит в закрытые двери, он стучит по одному и тому же дверному косяку после полуночи каждый четверг. Со временем в игру добавляются новые детали - например, «невзначай» забытый на кухне чай. Самый крепкий, Чангюн пьёт только такой. Забытый чай так и остаётся забытым. Кихён делает вид, что ничего не происходит, даже несмотря на то, что ничего действительно не происходит, кроме чая и тихого стука по ночам. Ему кажется, что он точно знает Чангюна, кажется, что тот будет злиться от слишком явных проявлений заботы. Он точно уверен, что Чангюн понимает каждый его сигнал и, то ли медлит, то ли просто не может или не хочет ответить ему тем же. У Кихёна много терпения в запасе. Но и оно оказывается не вечным, потому что в какой-то момент это перестаёт казаться просто игрой. Кихёну не весело, ему вообще никогда не было весело от этой затеи, хотя он продолжает писать своё письмо, количество знаков которого давно перевалило за тысячу. Иногда ему хочется свернуться в клубок пыли за шкафом Чангюна или превратиться в ту самую скрипучую половицу, потому что роль адресанта ему нравится гораздо меньше, чем язык, который он использует. На него начинает накатывать тоска. Тянущее ощущение где-то внутри и где-то снаружи, где выключатель щёлкает оглушительно громко. В стуке появляются какие-то незнакомые буквы, которые складываются в совершенно не те слова, которые Кихён хочет сказать. В этот раз чай, омерзительно горький и холодный, выпивает сам Кихён - почти залпом. Картинка, которую он так скрупулёзно собирал у себя в голове, начинает терять свои очертания. Это первый четверг, когда Кихён идёт спать в свою комнату, даже не посмотрев на соседнюю дверь. Чангюн начинает чувствовать неладное через пару дней. Он избегает мыслей о том, что Кихён сдался, и не хочет складывать слова из его посланий, хоть и догадывается, о чем они. Потом, утром на кухне он видит пустую кружку в раковине. Он почти сразу понимает, что с Кихёном что-то происходит, но не пытается понять что и почему. Он отторгает любые мысли о том, что кто-то, а тем более Кихён, может его любить, и ему трудно это принять. Чангюн впервые, не стесняясь, смотрит на Кихёна, внимательно изучая, пока тот делает вид, что ничего не замечает. *** Чангюн заходит в комнату, где Кихён слишком старательно делает вид, что читает книгу и не обращает на него никакого внимания. Он удобно устраивается рядом, внезапно кладёт голову Кихёну на колени и закрывает глаза. Кихён непонимающе смотрит и откладывает увесистый томик в сторону. — Не могу уснуть, — поясняет Чангюн. Кихён берёт инициативу на себя - запускает пальцы в густые волосы Чангюна и немного ерошит их, мечтая понять, о чём же он думает. Ему хочется помочь Чангюну, хочется лечь рядом, обнять, усыпать его лицо поцелуями, хочется оставлять послания на чужом теле, а не стучать по дверному косяку каждый четверг в надежде, что его поймут. И он резко одёргивает себя, понимая, насколько неуместны его мысли. Кихён начинает шёпотом нести какую-то бессвязную ерунду, от которой Чангюн мог бы разозлиться в любое другое время, но в этот раз у него только выравнивается дыхание, и чуть расслабляются плечи. — Хочешь, я тебе почитаю? — спрашивает Кихён, замечая в дверях Чангюна на следующий день. Тот только молча садится у Кихёна в ногах, облокотившись на них спиной. Ему не хочется говорить. — Откуда такая резкая перемена? — внезапно обращается к нему Кихён, от чего Чангюн сразу же поворачивается, чувствуя укол раздражения. Хочется огрызнуться в отместку за испорченный момент, но он пересиливает себя и тихо ворчит: — Не было никакой перемены, Ки. Я просто не хотел играть в твои игры. Кихён встаёт с дивана и идёт к дверям, бросая через левое плечо: — А это не игры, Гюн. *** На следующий вечер они целуются. Кихён наливает чай после полуночи, не Чангюну - себе, с мелиссой и одной ложкой сахара. Он неосознанно шлёт Чангюну сигналы (сегодня это сигналы о помощи), на этот раз они разлетаются искрами и обжигают. Кихён почти дрожит, но не чувствует себя плохо. Разум заволакивает темно-синий туман, который, как ему кажется, пахнет Чангюном. Он почти уверен, что Чангюн не придёт, но на всякий случай три раза почти неслышно стучит по дверному косяку и идёт в комнату громко шелестеть книжными страницами - очередной сигнал. Только сигналы не работают. Чангюн сидит в кресле Кихёна и чуть щурится, когда в комнате включается свет. Кихён же совершенно не удивлён его присутствием, только спокойно ставит кружку на стол и поднимает взгляд на Чангюна. — Перестань, Ки. — Перестать что? — переспрашивает тот, будто не зная, какой ответ сейчас последует. — Любить меня. Комната заполняется мягким смехом Кихёна. Он подыскивает в своей голове сразу несколько ответов на эту просьбу, но ничего подходящего не приходит на ум. Он не может ответить. Он не хочет говорить, что не знает, как это сделать, что не может это сделать, хотя он, наверное, был бы не против. Он не хочет, не может разлюбить Чангюна, как будто без этого он перестанет быть собой. Как будто он перестанет оставлять послания, стучать по дверному косяку или слушать шорох штор. Кихён перестаёт смеяться и растягивает губы в улыбке, совершенно неподходящей к этому разговору. Чангюн замечает, как резко очерчиваются его скулы из-за сжатой челюсти, поэтому улыбка Кихёна выглядит ещё более болезненно. Какое-то время они просто смотрят друг другу в глаза, а потом Кихён понуро опускает плечи. — А что, если я не могу? Чангюн подходит к Кихёну вплотную. Ему не хочется видеть Кихёна таким, но ему тяжело переступать через себя - с другой стороны хочется заставить сделать по-своему, сделать больно, чтобы отвадить раз и навсегда, чтобы Кихён понял, что слово «любовь» и его имя не могут сосуществовать в одном предложении. Три стука по дверному косяку - «Чангюн». Шорох занавесок - запятая. Щелчок выключателя - «я». Чай на кухне - «люблю тебя». Скрип половицы - точка. Чангюн злится, очень. Но ничего не может с собой поделать, потому что Кихён будто завораживает его своим взглядом. Перед его глазами стелется тёмно-синий туман, который, как ему кажется, пахнет Кихёном. — Тогда это очень плохо, Ки, — наконец отвечает Чангюн, и на имени его голос немного срывается. Когда Кихён осторожно целует Чангюна в уголок рта, ему на секунду кажется, что всё не так уж и плохо. Кихён понимает, что ничем хорошим это не кончится.