Кровные узы

so Young so Bad

Pretty Boy Floyd       Сердце билось как проклятое. Ди ещё никогда не был так взволнован. Уже больше года он мечтал побывать на концерте отца, но в семье существовал негласный запрет о присутствии детей на концертах его отца, ведь их аудитория не самая спокойная и мирная. В зале часто случаются пьяные драки, продажа "крокодила" и подобное. Но существует ли запрет для Ди? Если он чего-то хочет, то обязательно этого добьётся. Что-то вроде жизненного кредо: хочешь — добивайся. Хэви даже завидовал решительности и уверенности старшего брата.       Ди продумал все детали, и этот дьявольский план должен был сработать без всяких «но» или «вдруг». Билет куплен не на его имя, а сам Ди решил держаться немного подальше от сцены, чтобы зоркий глаз отца не зацепился за знакомые черты. Даже Хэви согласился помочь, сделав вид, что отправился погулять с братом. План блестящий и безупречный, нужно лишь вернуться домой раньше того, как закончится концерт.       — А ты точно уверен, что тебя там не увидят? — с неким волнением спросил мальчик у старшего брата.       — Разве я когда-то ошибался? — отвечал Ди, с лёгкой ухмылкой, но с все тем же беспристрастным лицом, чтобы ненароком не испортить макияж небрежным мазком теней.       — Может не пойдёшь сегодня? — резко выдал Хэви, — погода сегодня не летная. Лучше в следующий раз… Вдруг папа или мама узнает…       —Брось! — отмахнулся Ди,— ты знаешь как я долго хотел туда попасть?       —Да зачем тебе туда? Что ты там не видел?       — Я не надеялся, что ты поймёшь… — тихо проговорил Ди, устремив угрюмый взгляд в глаза брата. — Ты когда-нибудь видел настоящего папу? Нет, не того лживо-идеального Глэма, от чьей липовой улыбки и всех этих лицемерных манер блевать хочется, а его настоящего! Я хочу увидеть наконец его истинное лицо. Договорив, он расплел волосы из хвостика. Кудрявые светлые волосы доходили мальчику до лопаток. Он снял с шеи чокер и надел на глаза круглые чёрные солнечные очки. Ди решил надеть свою старую кожанку вместо джинсовки или рубашки, но напульсники решено было оставить.       — Тебе так идут распущенные волосы, почему ты всегда собираешь их в уродский хвост? — спросил Хэви, наблюдая за действиями брата с большим интересом.       —Просто неудобно. Они лезут в рот, если наклоняюсь. Через несколько минут братья вышли на улицу, сообщив Виктории о том, что они ушли погулять. Та что-то неразборчиво им буркнула, не отвлекаясь от чистки своего байка. Однако тон женщины был одобряющий, значит идти можно.       Когда мальчики отошли подальше от дома, Хэви так крепко обнял брата на прощанье, что тот даже опешил. Обычно они редко бывают близки. Ди не любит всю эту близость, однако сохранять свою неприкосновенность сейчас, было бы неуместно.       — Будь осторожнее. Если они заподозрят что-то, влетит нам обоим.— буркнул Хэви, обойдя взглядом всего Ди.       —Не переживай. Обещаю, они не узнают. Персиковый закат залил небо своим неестественным цветом, на улице пахло свободой. Для каждого этот запах разный.       Для кого-то гремучая смесь жженой резины, приправленной бензином и есть запах той самой дорожной свободы. Для кого-то свобода ассоциируется с запахом влажной травы в лесу.       Для Ди этот запах сопровождал дым сигарет, алкоголь и смесь одеколонов угрюмых незнакомцев.       Наш кудрявый мальчик наконец шагнул в зал, зайдя в самую гущу толпы, подальше от сцены, стараясь держаться сбоку.       Ого. Да тут же море людей. Я не ожидал такого столпотворения, — подумал Ди, осматривая зал и все помещение. Когда свет погас, он увидел отца, Чеса и ещё двоих незнакомых ему людей на сцене. Дух резко захватило, а внутри все как-то приятно сжалось от волнения.       Сначала послышался четкий ритм барабанов, затем заиграла электрогитара и наконец незамысловатый бридж на синтезаторе. Вот Ди услышал тот самый знакомый голос, который сейчас казался совершенно чужим.       Глэм выглядел таким свободным и отрешенным от всего земного. Казалось, он сейчас каким-то образом оторвётся от земли и воспарит в небе, подобно птице. Сказать, что музыка уносит его в свой, никому неведомый мир — очень грубое упрощение, насилие над действительностью ради доходчивого, но неверного объяснения. Глядя на него и не скажешь, что у этого мужчины за плечами жена и двое детей.       Он так уверенно передвигался по сцене, обхватя черно-жёлтую гитару руками, провод который тянулся от края сцены, где стоял комбоусилитель.       В глазах цвета океана читалось желание и рвение. Он позабыл все: кто он и как его зовут, где он сейчас и что будет потом. Казалось, он слился с музыкой воедино, а все, что этого не касалось, автоматически отходило на второй план.       Сейчас он был Глэмом, который играл и пел то, что хотел и как хотел.       Воодушевленный энергетикой множества слушателей, он с каждой секундой был все дальше и дальше от того призрачного образа, который был знаком Ди.       Глаза мальчишки засияли от восторга, он не мог оторвать взгляда от мужчины на сцене. Казалось, этого безбашенного гитариста и отца Ди обьединяла только внешность и ничего больше.        Глэм был слишком раскрепощен. Гитарист приближался все ближе и ближе к Чесу, который играл аккорды в такт сумасшедшей музыке. Эти двое были оторваны от общей действительности, но при этом оставались на своей волне, как когда-то давно.        Музыка закончилась небрежным разрешением всех звуков в тонику. Атмосфера была нереальной. Выброс эндорфинов затуманивал мозг и не позволял думать трезво. Находясь в нескольких сантиметрах от лица Чеса, Глэм уже через мгновение прижимается губами к губам клавишника, а тот в свою очередь, совсем не против. Притянув красное разгоряченное лицо друга к своему, не менее потному и мокрому, Чес, казалось, совсем увлекся.       Всё звуки смешались в один ужасный гул в голове Ди. Приоткрыв рот, он наблюдал за действиями отца и его друга. Голову наполняли разные мысли и все они спутывались в один невнятный комок, который увеличивался в размерах с каждым мгновением, и, казалось, вот-вот разорвет голову на мелкие кусочки.       «О Господи, такого быть не может, нет, мне кажется, боже, пожалуйста, отец не мог!»       Просто удивительно как быстро проходят волны восторга. Грызть себя, уязвлять себя, нудить и зудеть можно часами и сутками, а восторг приходит — и тут же уходит, и ничего от него не остается, кроме неловкости, мокрой спины и дрожащих от миновавшего возбуждения мышц.