Гвозди в кости, падай смело

Линг невероятно умная, просто не очень наблюдательная. Или ей просто насрать. Чэн надеется на второе, всей душой и кровью надеется. Но, стоит признать, он приятно удивлен тем, что в ее голове еще вращаются шестеренки, что она их еще не пропила и не втерла в десны. А она могла, у нее для этого тридцать лет мафиозной жизни в кармане было. — Может, — тянет она, крутя в пальцах сигарету, — трахнемся? Чисто технически, конечно, можно. Корона не свалится, все такое. Но секс — это простая математика, как и все остальное. Задолбанность умножить на выгоду и разделить на нежелание напрягаться. Если цифры не устраивают чисто на глаз, дело не стоит энергии. Так оно сейчас и получается. Чэн черкает ручкой по клочку бумаги и серо отвечает: — Нет. — Нет, — дублирует Линг. — Вот так вот просто. Н-да, так меня в сексе еще не отшивали. Чэн коротко усмехается. В контексте это неимоверно ужасно: сексуальнейшая моделька Линг, на которую каждый школьник успевает свернуть шею, чтобы потом представлять ночью в своей ублюдской подростковой постельке, а он просто говорит ей «нет». Даже головы не оборачивает, чтобы посмотреть на месиво ее лица: черная тушь, красная помада, сигареты. Мерзкое чувство. И разговор тупой. Лучше бы они трахнулись. — Ты или реально такой скучный, — продолжает, — каким я тебя считала, или у тебя кто-то есть. Она реально умная, ей просто все равно. Может, она даже читать его умеет лучше, чем он сам, и его как раз спасает только то, что ей все равно. Захоти она его по-настоящему, проблемами можно было бы захлебнуться. Чэн просто сам себе выдыхает и повторяет: нет, нет, не сейчас, уйди из моей головы. Это клиника — то, что при фразе «у тебя кто-то есть» в голове Чэна возникает он, хотя его у Чэна нет. Не было и не будет, простая математика. Невозможность, помноженная на абсурдность. Поделить на шизофрению. Бам. Чэн внезапно вспоминает, как Би ему говорит: ты что творишь? И: вообще долбанулся? осознаешь, к чему это приведет? Не мне тебя судить, но. И: одумайся, пока не поздно, не твое это. Он стирает эти воспоминания так же быстро, как снова концентрируется на подвыпившем голосе Линг позади себя. — Хотя я обоссусь от смеха, — фыркает она, — если ты, неприступный дядя Чэн-ни, способен любить, правда. Чэн с ней согласен. Больше, чем со всем остальным. Ему тоже этого очень хотелось бы. — Или чувствовать вообще, хрен тебя пойми. Последние ее слова звучат то ли скучающе, то ли сонно, то ли обидчиво. Наверное, им стоило заняться сексом: ей закрыть гештальт на этот вечер, а ему — просто немного освежить голову и почувствовать себя не роботом. Подобные мысли очень четко чертят на черной стене его мозга белые полоски паники-краски. Их фиктивный брак, союз двух мафиозных семей, доказательство о ненападении — именно то место, где можно заниматься сексом без обязательств и совести. Просто логично: им нужно поиграть во влюбленных, она чертовски красива, а ему все равно. И это было бы правильно, совершенно верно — просто трахаться. Ей все равно с кем. Ему все равно. — Как-нибудь потом, — говорит он, будто они обсуждают, стоит ли съесть на ужин фаршированную утку. На самом деле, утке он был бы рад больше, чем сексу с Линг. Внезапно почему-то вспоминает эти глупые фотографии, которые ему отправляет злющий Би: рыба в ведре, их дом и четыре подростка готовят какую-то дичь в антикварном вазоне. Максимальный зум на фотографии, едва различимы лица, но, кажется, даже там этот рыжий мальчишка хмурится, как будто нерв защемило. Редкостная акупунктура. У него лицо всегда такое, как ни посмотри. Стирает эти мысли в том, как пьяно Линг за его спиной пытается напеть какую-то популярную песню. Получается у нее хреново. У него, впрочем, еще хуже.

*

— Ты нервный, — говорит Тянь и вырывает сигарету у него из рук. Самое противное то, что нет даже сил, чтобы забрать ее обратно, и Чэн лишь устало на него косит глаза. Примерно так он всегда смотрит на Би. Уйди, мол. Не раздражай, не сейчас, займись своим делом. Покорми, в конце концов, собаку. — У меня, — хрипло отвечает Чэн, — свадьба скоро. Ну как свадьба. Просто брачный контракт. Тянь хмурится, а потом усмехается, как будто это или неудивительно, или достаточно забавно — свадьба собственного брата. Хотя о фиктивных браках всегда так: или безразлично, или с издевкой. — Отец прогнулся все-таки, — затягивается Тянь. — Что за семейка и невеста? — Ян. Ян Линг. — Это что, — вздергивает бровь Тянь, — та модель? Чэн кивает. Показы, диеты, пафосное лицо и элитная походка. А потом, за кулисами, наркота, беспорядочный секс, запитые ромом антидепрессанты и попытки восстановить форму после попойки. Красивая грязная Линг. Идеальная кожа и гниющая под ней кровь. — Ну, — хмыкает Тянь, — хоть что-то. Хотя я думал, что все эти браки ради укрепления связей — прошлый век. — Так и есть. Отец старой закалки, ты же знаешь. — И не противно тебе? Ему противно. Не от Линг и не от этого решения отца — оно было предрешено, когда он еще, наверное, в утробе не сформировался. Противно от себя. От забитой дурью башки, так не вовремя, так глупо, настолько не его уровня. Он просто вспоминает: хмурое лицо, рыжие волосы, уличные повадки, собачьи сколы на зубах, угловатое тело, янтарно-медовые глаза. И его собственный брат, курящий его сигареты, держащий в руках этот рыжий неразумный пепел, сжимающий его, пытающийся не отпустить. Чэн уверен, что у того не получится. Что такой дикий ветер, как Рыжий, разорвет на части, вырвется, снесет с ног и растворится где-то в каленой грозе размытого города. Иногда ему кажется, что он сам бы с ним не справился. И нечего ему руки марать. — Не умничай, — отвечает Чэн. — Как дела в школе? Тянь смотрит на него, кивает пару раз и невесело хмыкает. Одним молчанием говорит: ну ты и мудак, братец, ну ты и ебаный мудак. Тушит сигарету о деревянный декоративный забор их участка и, не говоря ни слова, уходит. Чэн думает, что Тянь с этим ветром, пеплом и грязью не справится, не дорос еще. А справился бы он сам — уже никогда не проверит.

*

Линг слишком громко стонет, потому что выпившая. Как показывает его практика, с девушками всегда так, как будто где-то там новая октава открывается под градусом. Но, стоит сказать, двигается ахринительно, как будто не по подиуму ходит, а в порнухе снимается. Обвивает ногами торс, впивается ногтями в плечи, старается смотреть в глаза, и это бесит. Это сбивает. Глаза проникновенно-пошлого голубого цвета — сбивают. Чэн отстраняется и грубо переворачивает ее лицом — смазанная помада и подтекшая тушь — в подушку, и Линг от такой мягкой грубости тащится, как собака от кости. Тащится, как собака, а спину выгибает по-кошачьи, хоть статью «топ семь поз, чтоб он кончил сразу» по ее образу и подобию пиши. Ему внезапно хочется быстро, без стараний, трахнуть ее и уйти в душ. Выкурить сигарету, смыть с себя все это, и… Линг закусывает зубами край подушки и изламывает руку так, чтобы, лежа на животе, все равно впиться ногтями куда-то в его руку. И сжимает его изнутри нарочно, он практически уверен, как будто даже так, стонущая и с размазанной помадой, хочет командовать или быть выше. Чэна бесит. Чэн хочет кончить, оставить ее на кровати и, желательно, свалить из квартиры. Жаль, что квартира его. Жаль, что эта пьяная дура после хорошего секса и с еще половиной бутылки мартини точно никуда из его дома не свалит. Почти тридцать минут назад она ему говорит: надеюсь, ты не из скорострелов, а то я долго кончить не могу. Сейчас она, задыхаясь, кричит, что скоро все. Это самое блевотное чувство — когда, чтобы кончить, не хватает чего-то в башке, в сознании, в мозгу, на уровне сечения эмоций. Тело банально и понятно, как математика, оно готово спустя пять минут, но плотина и блокировка в голове мешают. Линг истерично подается бедрами назад, насаживается, скулит. Чэн знает, что ему поможет. А еще знает, что этого ни в коем случае нельзя делать, что это убьет, это добьет, это неправильно. Но трахать свою будущую — как иронично — жену больше часа в его планы явно не входит. Механика действий, жар по коже, в какой-то момент по телу Линг проносится импульс, она дрожит и кричит еще громче. И постепенно обмякает. Показывает телом: все-все, я все, давай быстрее, хочу допить мартини и покурить, ради бога. И он себе позволяет. Представить под руками худое угловатое тело, жилистую влажную спину, рыжие мокрые волосы, сжимающие его короткими ногтями пальцы, рык сквозь зубы и — и, наверное, веснушки, да, у рыжих же есть веснушки? Есть же? Чэн кончает в презерватив, все еще находясь внутри этой пьяной дурочки, и грузно выдыхает ей в затылок. Ее крашеный пепельный блонд волос липнет к его губам, и держаться на руках становится очень сложно. Секс со вкусом внутривенной смерти. Со вкусом несуществующих веснушек. Контрольного выстрела. Он идет в ванную, коротко окидывает себя водой, натягивает штаны, бросает презерватив в мусорку и выдыхает, когда все-таки закуривает на балконе. Тут, на окраине города, редко ездят машины и недалеко лес. Чэн давит острое желание пойти прогуляться, пока Линг все-таки напьется и заснет, в дыме сигарет и почему-то решает, что да. Что они — веснушки гребаные — все-таки совершенно точно есть. И что они — эти гребаные, гребаные веснушки — совершенно точно не его дело.

*

Совпадения существуют. Случаются иногда, особенно в его жизни. Как, например, сорванная сделка у отца в тот самый день, когда Тянь притаскивает этого никудышного щенка. Или, например, неотложные дела и другой город, когда мама умирает. Или прямо сейчас — они с Би, катающие по городу, и рыжий парниша, влипающий в проблемы. Чэн думает: что ж тебе на месте не сидится, ребенок? И: неужели всегда надо кулаками махать? И: хватит рушить себя. Простое совпадение — когда сверху ему говорят следить не только за Цзянем, но и за остальной компашкой. Мол, мало ли, вдруг хвост приведут, вдруг беду накличут, все дела. А они с Би всегда слушаются, дрессировка высшего класса. Просто совпадение — счастье для этого рыжего ребенка с дурью в башке. Ведь, если бы не они, ему бы досталось по всем его ребрам, скулам, угловатым костям и… и что там у него еще есть. Чэн вспоминает свое собственное: я не занимаюсь благотворительностью. Сейчас, с этим дураком на заднем сиденье и Би, громящим ублюдков в подворотне, становится вдвойне смешно. Если бы не было, как говорится, настолько хуево. Рыжий тяжело дышит и, кажется, пускает кровавые слюни на его чистый кожаный салон, два дня из химчистки. Би будет орать, как долбанутый, Чэн практически уверен — он эту машину, пусть и не свою, обожает всеми шрамами. Он и так задолбался с этими малолетками таскаться, а сейчас один из них практически теряет сознание на задних сидениях. Чэн — ради приличия — останавливается на светофоре и смотрит в зеркало заднего вида. Расквасили морду, пересчитали ребра, приложили затылком о стену. У этого малолетнего идиота никакого инстинкта самосохранения: сколько раз ему прилетало в подворотнях и дворах, все равно там по ночам шляется. Он внезапно хмурится и пытается вспомнить имя его матери. Юи, кажется. Да, скорее всего. Даже вроде как вспоминает лицо с фотографии досье, которое ему предоставили для ознакомления. Обычная женщина, обычная работа, а вот сын… а сын ее сейчас сидит в его машине и едва ли не теряет гребаное сознание. Повторяет про себя: я не занимаюсь благотворительностью. Просто приказ. Просто нужно за этими детьми следить. Кто, если не я? Ответ он знает наизусть. У Чэна в голове даже на пару секунд проскальзывает мысль позвонить Тяню, но этому есть сто против: завтра в школу, опять будет волноваться, и так нихрена не спит, все равно не поможет. И так далее. Что бы там ни было. А у него приказ — наблюдать за детьми. Он и наблюдает. Он отлично исполняет приказы. — Это, — хрипит Рыжий и цепляет пальцами его сидение, — только не в больницу. — Почему? — хмыкает Чэн и следит за ним в зеркале. — Не нужна мне еще одна сраная запись в медкарте. Похуй. И вообще, блять… куда ты меня везешь? Высади. Это забавно и смешно, но Чэн не усмехается. На полсекунды задерживает дыхание разве что. — Ты только сейчас заметил, что мы куда-то едем? — В башку прилетело, забей. Не в больницу. Высади. — Не высажу, — качает головой Чэн. — Я тебе помогу. Потом свалишь. — Не в больницу, — устало повторяет Рыжий, как игрушка со сломанным голосовым датчиком, и смотрит в отражение его глаз. Жить будет. Даже сотрясения, наверное, нет. Все как на собаке. — Хватит повторять. Не повезу я тебя в больницу. — А куда? Чэн коротко, на пару секунд, сильнее сжимает пальцы на руле. В салоне машины пахнет вонючками, кожей кресел и железом. И уличным ветром, сквозящим от Рыжего. Немного усталостью, с которой этот дурной школьник даже не пытается особо сопротивляться, и сжимающимися ребрами. У последних запах метанола, и он от него к черту слепнет. — Молчи и успокойся, — отвечает Чэн и уводит взгляд от зеркала. — И не заблюй мне салон. — Пошел ты, — тихо, будто опасаясь, выдавливает Рыжий. Это забавно — то, как мальчишка его побаивается. Забавно, но неудивительно: он взрослый суровый дядя с пистолетом за поясом и, как минимум, громилой Би под боком, а Рыжий — простой долбаный школьник, которого побили какие-то мудаки во дворах. Забавно и неудивительно — его, Чэна, бояться. Пугающе и ни в какие рамки — то, что сам Чэн иногда так же относится к этому ребенку.

~

— Разбирайся сам, — говорит Чэн и кидает на диван аптечку. Он сам ей пользуется регулярно. Обычно для того, чтобы бесцельно искать таблетки от головной боли, а потом вспоминать, что опять забыл купить. Пить обезболивающие, останавливать кровь из носа, обрабатывать редкие раны. И поэтому сейчас он надеется, что там все еще есть антисептик, мазь или вата. Рыжий хмуро и исподлобья на него смотрит, так же осматривая квартиру. Забавно видеть его на том же диване, на котором он сам недавно трахал Линг, на котором та потом, голая и довольная, допивала мартини и несла какую-то чушь. Рыжий чушь не несет. Рыжий вообще не разговаривает, просто хмурится и рыщет в аптечке. Чэн не знает, зачем привез мальчишку именно в эту квартиру, когда мог привезти в любую другую из десятка вариантов. В этой квартире — лес, окраина города — он живет чуть больше, чем в остальных, но это все еще не дом. Просто здесь его вещи, в холодильнике есть молоко и сок, просто на этой кровати удобнее спать. Это преимущество — не иметь дома. Он просто привозит Рыжего в более обжитую квартиру, не домой. Так легче. — Нахрена? — вдруг сипло спрашивает Рыжий, когда Чэн снимает пиджак. — Что? — спрашивает тот, поворачивая на него голову. — Вот это вот, — ведет рукой по воздуху. — Помощь, или че это такое. Тоже какой-то план ебучий, как с Цзянем? Будь Чэн Тянем, он бы ответил прямо что-то вроде: потому что ты мне нравишься, потому что ты милашка, потому что ты странный, потому что ты мне интересен, потому что ну вот так вот как-то получилось, потому что сам не знаю, но что-то такое есть, да, малыш? Но Чэн — не Тянь. Отвечает: — А мне что, нельзя тебе помочь? Вопрос звучит жалко. Он практически в собственной голове слышит, как Би кислотно усмехается и так ему и говорит: ну ты жалок сейчас, чувак, хоть с работы уволь за такое, но вот правда. Чэн и не спорит. Давно как-то так сложилось, что здравая и здоровая часть его внутреннего «я» говорит голосом Би. — Хер знает, — жмет плечами Рыжий и крутит в руках флакон с антисептиком. — Не похоже на тебя. И на вас всех. — Если ты забыл, то в той заварушке, где тебя ударили по позвоночнику, вам помог Би. А он работает на меня. — Да помню я, — скалится. — Это тогда было, похер. А я про сейчас. — А что сейчас? Внутренний голос интонацией Би говорит: а сейчас ты в огне, чувак. В огне, в говне и ниже плинтуса. Рыжий хмуро отвечает: — Да я не знаю. Странно все это. Ну, это, — бесцельно обводит рукой квартиру. Чэн его понимает. Ситуация максимально странная: у парнишки, который к тебе постоянно докапывается, есть суровый взрослый брат-мафиозник, который за спиной постоянно крутит суровые мафиозные дела. Потом спасает тебя от гопоты, привозит домой, дает аптечку. И ты у него дома, как цепная собака. Как рыба в банке. Не там, где нужно. Не там, где можно. Чэн невесело выдыхает и отрывает взгляд от рыжего ежика волос. — Не волнуйся, — говорит. — Я просто приглядываю за вами. За вами всеми. Не более. Если хочешь, можешь идти. Если хочешь, можешь остаться, поспишь в другой комнате. Ничего такого. Голос вдруг хрипнет, и он сквозь хрип, коротко откашливаясь, добавляет: — Хватит везде искать подвох. — А че, — киснет Рыжий, — до дому на своей крутой тачиле не довезешь? — Я тебя привез сюда, чтобы ты оклемался и маму своим зомбическим видом не расстраивал. Наглеешь. — Да этот дом за три пизды, — качает головой Рыжий и вдруг выглядит совсем как ребенок. Чэн поправляет: он и есть ребенок. Этому парню нет даже восемнадцати лет, у него даже руки еще не окрепли, он просто дите, он просто мальчишка. Рыжий, угловатый, злющий, не проживший и одной трети своей жизни, если повезет. Здесь, в его — одной из — квартире. Би его головного мозга устало качает головой: ну ты уебок, Чэн, ну ты и еблан, в чем же твоя проблема? — Довезу тебя завтра до школы, — кивает Чэн. — Все равно Цзяня потом забирать. — А Цю Гэ? — Человек ночью разбирается с быдлом в подворотнях, заслуживает выходной. Ему кажется, что Рыжий вроде как усмехается. Наверное, именно так на его лице это и выглядит — косо, мокро, быстро, как падающая звезда, после которой даже желание загадать не успеваешь. Тупит глаза в баночку с антисептиком, крутит ее в руках со сбитыми костяшками, закусывает губы. И у Чэна перехватывает дыхание. Прям как в песнях — сжимает на уровне ребер, что-то там выкручивает, стискивает, разрывает. Он проглатывает вдох в глотку и чувствует себя взрослым дураком. Еще более глупым ребенком, чем этот мальчишка, сидящий на его диване. Одна из самых абсурдных ситуаций в мире, и он, принимающий абсурд, больше уже не человек. Ненормален. — Держи, — Чэн достает из шкафа футболку и штаны и бросает Рыжему. Мальчишка ловит одежду и комкает черную ткань в пальцах, рассматривает, изучает, как какая-то подопытная обезьяна. — Это твое? — Нет, — качает головой. — На всякий случай. — И че, много у тебя таких «всяких случаев»? До него только спустя пару секунд доходит, о чем Рыжий подумал. У него в каждой квартире есть запасная чистая одежда на случай, если кому-то из его ребят нужно будет укрыться, обработать раны или просто переждать. Но у подростков, кажется, все мысли только о сексе. Иногда это к лучшему, сейчас — уж точно. — Меньше думай, — бросает Чэн. — Комната первая по коридору. Там же и ванная. — Ахуеть, — фыркает Рыжий и качает головой. — Не думал, что буду когда-то ночевать у… у тебя. Он приятно и мягко произносит это «тебя». И это Чэну просто кажется, ему просто хочется это так слышать. — И меньше болтай, — говорит он и отворачивается от Рыжего. Делает вид, что разгребает какую-то чушь на столе, спиной чувствует, как дергано и побито уходит Рыжий в ванную и как в эту же секунду в зале не хватает кислорода. Это первый раз, когда Чэн напрямую, лицом к лицу, сталкивается с убийственной энергетикой этого мальчишки. Скручивающей кишки в фарш, жующей без воды и соли, разрывающей капилляры воздуха вокруг себя — вот она, энергия этой дворовой псины с резкими скулами и прозрачными глазами-бетоном. Они с Тянем похожи во многом, особенно в том, что обоих непомерно тянет к больному. К отравленному и отравляющему. Они оба на этого мальчишку смотрят, как на удавку, и подставляют головы. Вот только Тянь и Рыжий — это болезненно, но нормально. Чэн и Рыжий — просто невозможно. Они персонажи из разных вселенных, за гранью фантастики, они — сломанные коды разных программ. Тянь и Рыжий — это нормально. Это, может быть, даже правильно. Чэн же остается здесь, в зале, слушая, как громко капает вода в ванной. И здесь ему и место. Здесь нужно. Здесь можно. Ни шага за черту — там обрыв, осторожно, смотри под ноги, не слушай свое сердце. Он просто помог этому парнишке не расстроить маму на ночь и прийти в себя. Он держит себя в руках. Он сжимает петлю на шее. Он приковывает себя цепью, чтобы не рвануть. Он не рискнет, он не сорвется, он останется. Би в его голове монотонно повторяет: отойди, отойди, отойди. И Чэн, кажется, делает шаг назад.

*

Последний раз, когда он кого-то будил, был в восьмом, кажется, классе Тяня. Тот всю жизнь не хотел вставать по утрам, и Чэну приходилось тормошить его за плечо по пять минут подряд. Слушать ругательства и получать по рукам, чтобы потом хладнокровно стащить этого ребенка с постели и буквально отнести в ванную. Практически каждый день, пока не перестало хватать времени. Пока Тянь не отдалился от него на сто десять шагов назад. Поэтому этим утром, когда он приходит будить Рыжего, грудину пробивает острым чувством то ли дежавю, то ли просто человеческой тоски. С первым ничего не поделаешь, со вторым он борется уже много-много лет и постоянно проигрывает. Рыжий спит практически беззвучно, едва приоткрыв рот. Наверное, сложно дышать из-за разбитого носа. Стоит сказать, выглядит раз в сорок лучше, чем вчера вечером. Да, не беспокоить вчера маму было лучшим решением из существующих. Процедура должна была занять тридцать секунд: войти в комнату, растормошить, убедиться, что мальчишка проснулся. Процедура растягивается на несколько минут, в которых Чэн просто смотрит на этого ребенка. Даже во сне брови хмурые, как будто клеем приклеенные, как будто это не имидж и не характер, а часть нутра и организма. Раковая опухоль иммунной системы — злость, агрессия, неприязнь. Только здесь, рядом со спящим мальчишкой, Чэн внезапно понимает, что ему никогда не нравились рыжие. Они ему и сейчас не нравятся. Наверное, в этом вся проблема, наверное, иначе было бы легче. Би в его голове предательски молчит, потому что отравленная сторона разума зажимает ему рот, и Чэн себе это позволяет. Подойти и, прежде чем начать тормошить за плечо, дотронуться ладонью до шеи. У Рыжего обычная кожа. Не сжигает, не замораживает — обычная кожа. Не такая ровная и отшлифованная, как у Линг, кожа обычного дворового мальчишки. И это — что ладонь не обжигает и сердце не останавливается — значит, что Чэн не влюблен. Это значит, что он болен. Это значит, что пожар внутри — от дьявола, от иррациональности, от мусора улиц. Сердце чаще не бьется, потому что оно болеет, потому что оно кашляет и хрипит, потому что с ним не справляются врачи. У Би на груди есть татуировка «не реанимировать», которую он, как рассказывает, набил в говно бухим лет в двадцать. У Чэна нет татуировок. Но его и так никто не реанимирует. Он трясет Рыжего за плечо, и тот мычит, хмурится, а потом медленно раскрывает глаза, и именно в этот момент Чэн убирает руку, клянясь и обещая этому мальчишке, что больше никогда не прикоснется. Рыжий смотрит — как и всегда — глазами между много и мало, глазами между лавиной и лавой. Убивает, как известно природе, и то, и то. И, как собака, трясет головой. — Бля, — кашляет. — Че такое? — В школу пора, — холодно отвечает Чэн и распрямляет корпус. Позвоночник трещит и ломается, и держать лицо становится сложно. Тяга к этому мальчишке проста, как математика. Простота в том, что она, как и многое в математике, существует сама по себе, без объяснений, причин и доказательств. Рыжая собачья аксиома. И Чэн по ней, по этой простейшей уличной математике, готов написать диссертацию. Он отвозит мальчишку в школу, и на этот раз тот едет на переднем сидении. Оглядывает салон дорогущей тачки, это так по-детски, так, как этому парнишке семнадцати лет и необходимо. Останавливается за пару кварталов от школы, чтобы не было вопросов, и видит, как коротко Рыжий вскидывает от этого брови. — Это, — сипит Рыжий, открывая дверь, — спасибо, что ль. Чэн хочет ответить: пожалуйста. Или не за что. Или будь осторожен. Или да, обращайся, да, я всегда рад помочь. Но голос Би в его голове рычит: отойди, блять. Чэн отходит. Просто кивает, отводя глаза, и Рыжий закрывает дверь его машины. Видно, что боится громко хлопнуть, закрывает мягко. И в машине виснет тишина, сжирающая звук, все вокруг окостеневает — не хватает энергии, пожалуйста, поставьте аппарат на подзарядку, иначе скоро он отключится и, отключившись, больше не восстановится. Чэн усмехается, пусть это и не смешно. Он так привык сам и так воспитал Тяня — усмехаться, когда больно. И в его случае это нормально. Так и должно быть, так здесь, за чертой мелом по всему полу, и должно быть.

*

— Ну, кстати, — тянет Линг, глядя на свою руку, — колечко красивое. Сам выбирал? — Помогли, — отвечает Чэн и закуривает. Здесь, на улице, возле одного из самых дорогих ресторанов города, куда легче дышится, нежели внутри. Он не знает, зачем Линг выходит за ним. Наверное, чтобы поддерживать видимость «счастливой пары», хотя спокойно можно не притворяться. Обе их подписи стоят на брачном контракте, дело сделано. И колечко с бриллиантом на тонком пальце Линг — тому подтверждение. Подаренное просто, как сказал бы один из компашки их школьников, по приколу. — Ты ужасно унылый, — фыркает она и задумчиво смотрит на бокал шампанского в руках. — Ладно, не могу больше. Она красивая? Чэну не нравятся рыжие. Никогда не нравились, ничего не поменялось. — Наверное, — жмет он плечами и закуривает, приваливаясь спиной к столбу рядом с рестораном. — Умная? — нагло тянет Линг и забирает у него из рук сигарету. Затягиваясь один раз, отдает обратно. — Наверное. — Ты что, — фыркает, — не знаком с ней? Чэн смотрит в звездное безликое небо и усмехается. — Знаком, но не слишком. — У нее что, другой есть? Смешно. И глупо. Больше глупо, чем смешно. Вспоминает, как месяц назад после того, как он привозит побитого Рыжего в школу, Тянь припечатывает его к стенке и говорит никогда больше не прикасаться к нему. Сжимает водолазку на его груди, тяжело дышит в лицо, как бешеная собака, натасканная на защиту. Чэн говорит ему лучше следить за тем, что ему дорого. И с тех пор они больше не видятся. Дела, дела, дела. Би хорошо справляется со своей работой, пусть продолжает в том же духе. А ему самому, кажется, даже легче. Даже сейчас, со штампом в паспорте и брачным контрактом, не так, кажется, хуево. — Вроде того, — отвечает он. — Ого, — закашливается Линг и едва ли не давится шампанским. — Поверить не могу. Вот это правда нихрена себе, Чэн-ни. Хэ-Чэн-дитя-фрэндзоны. Кто бы мог подумать. Выглядишь совсем иначе. — Рад, — спокойно отвечает Чэн, — что хотя бы выгляжу. — Ну правда, — она скалится и толкает его плечом. — Девчонки в модельном всегда о тебе говорят. Высокий, красивый, сильный, бла-бла-бла. Даже приятно: моего муженька хотят трахнуть все бабы. Кайф. Она хрипло и немного глупо смеется и впервые его совсем не бесит. Отвлекает — как блокатор мыслей. — А она вообще что, — продолжает Линг, — стоит того, чтобы по ней страдать? — Нет, — честно отвечает Чэн, потому что действительно так думает. Ничего этот рыжий мальчишка с улицы не стоит. Ни одного юаня, ни одной минуты, ни одной гребаной мысли. Пока человечество не научится из его энергии заряжать телефоны или электрокары, толку от него ноль, травит только. Против него, против Рыжего, стоит поднять армию. Все вооруженные силы. — Ну так и чего же ты тогда страдаешь-то? И расстрелять его, как врага человечества. Может, дышать станет легче, может, удастся наконец-то очистить голову и вернуться в адекватное русло, может, может, может. Может, голос Би в его голове начнет наконец-то говорить что-то хорошее. Хвалить, по головке гладить и кивать в такт правильному течению мысли. Пока что голос Би в его голове говорит: о-т-о-й-д-и. И Чэн спиной ступает к краю. — Это пройдет, — отвечает Чэн и тушит сигарету о металлическую пепельницу в стене. — Это не ответ. — Я и не собираюсь отвечать. — О боже, — закатывает глаза Линг. — Ну и иди ты к черту, Хэ. Чэн усмехается и бросает на нее косой взгляд, на ее идеальную кожу, макияж в красных оттенках, тонкую шею и кольцо на пальце. Она подносит к лицу сигарету, подкуривает, и вспышка освещает в ее пошло-голубых глазах гниющую кровь и искусственное нутро. Рыжий наоборот — везде настоящий. Как сгусток энергии в четыре тысячи вольт, босиком на пластине металла, с руками в воде. Чэн выпускает прокуренный сжатый выдох в темноту ночи и думает, что глупее него людей на планете уже не найти. Думает, что вляпаться в этого мальчишку — унизительно. Думает, что все еще можно исправить, если настойчиво, по шагу в день, как зарядка или почистить зубы, отступать назад. Ему просто хочется не чувствовать себя одиноким. Просто хочется подпитываться энергией, кусать ее за шею, брать ее в руки, даже если потом от тех останутся лишь кости и гвозди. Но ему много чего хочется. Девяноста процентов этого нельзя воплотить в жизнь, и Рыжий в остальные десять точно не входит. Рыжий останется в порядке. В драках, энергетических перепадах, эмоциональных качелях, в гвоздях, которые он будет вбивать Тяню в кости, сам того не осознавая. А Чэну этого не надо — он и так взлететь не может, сердце не позволяет, все глушится и глушится, хреновый мотор хреновой старой тачки. Он когда-нибудь дойдет спиной до края, и голос правосудия в его голове наконец-то заткнется. Значит, он все сделал правильно. Значит, того стоило. Врачи реанимировать не станут. И это к лучшему.