Города сдают солдаты, генералы их берут

“Goldeneye not lace or leather Golden chains take him to the spot Goldeneye I'll show him forever It'll take forever to see What I've got” Goldeneye - Tina Turner Хуан застонал от боли, вцепившись длинными ногтями себе в плечо. Спирт, которым нужно было полоскать рану, больно щипал её края, доводя мужчину почти до бешенства. Он стоически терпел, изредка издавая протяжный вой, похожий на стон умирающей собаки, пока не открыл глаза и не встретился взглядом с губернаторской дочкой, которая терпеливо, несмотря на ужасный вид раны, обрабатывала её, иногда отворачиваясь. Хуана внезапно захлестнула волна нежности, и он ободряюще погладил её локоть, выдавив уставшую улыбку. Жест благодарности был принят, и вскоре Аделаида удобно устроилась на краю узкой кровати, положив голову ему на здоровое плечо. Мужчина тяжело поднял руку и положил ей на спину. Так они и пробыли вместе около получаса — в абсолютной тишине, нарушаемой лишь сбивчивым, тяжёлым дыханием незадачливого охотника и её, размеренным и ровным. Пару раз она была готова сорваться с места, услышав какой-то шум в коридоре, но Хуан мягко клал холодную ладонь ей на грудь, и сердечко губернаторской дочки вмиг переставало так ошалело биться. Она читала ему вслух книги, когда у альгвасила уставали глаза, разговаривала с ним, тайком носила нюхательный табак и фляжку, получая взамен благодарственные ласки и десерт из больничной пайки. Иногда на огонёк навестить дорогого друга захаживал Диего, но ничего, кроме неловких постукиваний по больному плечу, эти встречи альгвасилу не приносили. Это натянутое молчание, когда они все втроём располагались на его кровати, заставляло даже закаленного чиновника краснеть и красноречиво отводить взгляд. — Что такое? Вы что-то потеряли? — Хуан ловко перевернул двумя пальцами фарфоровую пиалу. Устав от продолжительной экзекуции, пусть и любимыми руками, мужчина успокаивал свои нервы блином пуэра, по-солдатски запасливо сложенного с остальными вещами, менее полезными, как тот же любимый изумрудный халат. — Просто хотела убедиться, какой у вас разрез глаз. — без парика, бледный, худой, с тонкими усами, в широком халате он действительно походил на карикатурного китайского чиновника, только без косички. И усы бы подлиннее немного, чтобы благородно свисали вниз, как у Конфуция. Какая же несопоставимость с де Очоа, похожем в своём османском серазере на огромного, смуглого мавра. Тюрбан бы очень ему пошёл, кстати говоря… — Не волнуйтесь, у меня чистейшая кровь во всей Испании. Такую хорошую нигде не найдёте, даже жаль, что столько её потерял из-за проклятого кабана… Как же я мог быть настолько неосмотрителен. А в нашем деле осмотрительность — главное, верно, ангел мой? — Хуан хитро сощурил глаза и расплылся в довольной, сладкой улыбке. — Не вам об этом говорить, дон Арсеньегра. — мужчину это маленькое замечание задело, и он, как задиристый сельский петух, гордо-обидчиво вытянул шею. — Разве вам со мной плохо? Я вас обижаю? Быть может, принуждаю к этому? Нет… Вы сами приходите. Посмотрите правде в глаза — вы сами приходите ко мне. Потому что вы любите меня. А я вас. И вам хватает смелости обвинять единственного, кто вас милосердно простил и превозносит чуть ли не выше Девы Марии? — альгвасил начинал терять своё знаменитое самообладание, и его единственный здоровый глаз яростно метался. Аделаида виновато прильнула к его узкому плечу, шёпотом каясь в своих словах. — Лучше помогите мне побриться. Не хочу быть похожим на варвара, когда сеньор губернатор придёт справляться о моем здоровье. — мужчина поставил на прикроватную тумбу подсвечник. — Лезвие в ящике. Там же мыло, в свертке. Боже мой, дайте сюда. Вы же порежетесь! Ну кто так делает? Ходер!* Попросите слуг согреть воду… Да, спасибо… Хуан намылил шею и лицо, мельком взглянув на себе в водной глади железного таза. Белое, как у больного, лицо, тёмные круги под глазами, повязка, прикрывающая свежее ранение. Ну вот, будет уродливый шрам. Прямо на лице… Хотя, может, это придаст его изящном лицу эксцентричности. Мужчина аккуратно разложил лезвие и подал губернаторской дочке. Она с испугом притронулась к рукоятке, медленно повертела его в руках и завороженно посмотрела на намыленную шею альгвасила. — Чёрт! — лезвие неприятно задело подбородок. Из небольшого пореза появилась капля крови и скользнула по шее, смешавшись с пеной. Аделаида замерла от леденящего душу восторга. Это было… так красиво? Его полузакрытые глаза, бледная, почти белая кожа, ало-бордовый шрам, бегущий по щеке… — Дон Хуан… Святая Мария, простите меня! Хуан, все в порядке? — Аделаиде казалось, что она чуть ли не перерезала ему горло. Шутка ли, держать в первый раз в жизни смертельно острую бритву! — Ерунда. — отмахнулся мужчина, вытирая шею платком. На шёлке осталась алая полоска, как на флаге испанского фрегата. — Продолжайте, ангел мой. Мужчина запрокинул голову назад, подставляя под острейшее толедское лезвие обнаженную шею. Сталь приятно холодила её, щекотала горло, и Хуан даже закрыл глаза от удовольствия. Точнее, глаз — повязка продолжала украшать его лицо: слишком изысканное для шрамов и слишком утончённое, чтобы носить на себе отпечатки ран, пусть и полученных в благородном сражении с диким зверем на охоте. Адмирал достал из кармана небольшой складной нож и принялся бездумно строгать небольшой деревянный брусок, найденный в каком-то пыльном углу. То ли ручка от кресла, то ли просто завалявшаяся деревяшка — чёрт поймёшь. На пол сыпалась дождём стружка, щепки, оставлявшие занозы, и в руках офицера брусок начал превращаться во что-то с знакомыми очертаниями. Словно скульптор высвобождает из куска дорогущего мрамора ангела, Диего пытался из этого пустого куска сделать что-то занятное. Пусть невеста порадуется, она же как дитё малое. Стружка продолжала падать на сапоги военного, и проворный толедский нож высекал какую-то зверушку. Вот, мордочка появилась. Уши. Грубые руки Диего с невероятной заботой стругали этого несчастного звереныша. Помнится, он таких косых собачек на досуге красил и относил детишкам знакомых куртизанок. Зелёные, синие, желтые, грубые, с кучей заноз и похожие больше на демонят или странных лошадок — они все равно веселили этих бедных сироток, и сердце офицера каждый раз почти что рвалось на куски. Лапы. Какие здоровые получились! Толстые такие, да, собачку теперь вряд ли из этого сделаешь. И кошечку тоже. Диего нахмурился и принялся бездумно вертеть в руке нож. Отражение офицера несколько раз игриво блеснуло на лезвии, а потом исчезло, когда от него отразился солнечный луч. Проклятая сиеста, жарко, как в аду. Адмирал дальше строгает брусок. Хвост. Экий маленький, что это, заяц? Он продолжает бездумно, почти не думая что-то делать руками. И так ещё час. Вскоре офицер крутит в руках готовую фигурку. Медведь получился. Забавно. Его он видел только в книжных гравюрах разве. Тяжёлый такой, крупный. Таким прибить можно в бою, почти как куском щебня. Адмирал устало вздохнул и поставил фигурку на подоконник. В его руках остался лишь нож. Мужчина принялся со скуки втыкать лезвие в пол, как уличная шпана. Боже, и на это он тратит свою жизнь? Раздавленный, разбитый, уязвлённый… От лихого офицера не осталось ни следа, и не важно, что он сутками пропадает на корабле, всё уже не будет прежним. Нож вонзается в дорогой паркет. Энрике достаёт из чехла наваху. Сделанная руками именитого мадридского мастера, она бросает на хозяина разноцветных солнечных зайчиков, которые прыгают по граням драгоценных камней на рукояти. Толедский клинок… Таким можно перерезать шею на несколько мгновений, жертва даже заметить ничего не успеет, кроме фонтана крови на мостовой. Вон, альгвасил этим давно пользуется. Думает, что это облегчает его грех убийства… Мол, все это во славу Испании и абсолютно безболезненно для жертвы. Как мавры режут ритуальных баранов сразу по сонной артерии — он даже не успевает понять, что все кончено… Скупает индульгенции десятками, носит дорогущий крест… Отбивает колени, выполняя условия получения заветного прощения, учит сотнями стихи из Евангелия. Да бесполезно все, как был бандитом, так и остался. Пускай и на поводке у Короны. Бог мёртв. Мёртв! Иначе не было бы этого ужаса, этот сопляк бы не тешил своё сладострастие на молоденькой девчушке, не огрызался бы на друга, не улыбался бы этой гадкой змеиной улыбкой победителя! Каждый его жест, каждое движение — как что-то дьявольское, чертовское… Эти изящные холёные руки по локоть в крови! В своей и чужой… А когда они не полосуют живот навахой, то блуждают по телу очередной глупенькой девочки, а эта поганая пасть извергает на удивление мягкую, ласковую ложь. А потом альгвасил встаёт утром с измятых простыней, натягивает на исполосованные плечи рубашку, натягивает маску праведника, на ходу поправляя золотой крест… Долг! Вот что должно быть на его устах. Святой долг, вяжущий навечно с Короной! Долг, черт бы его побрал! Не время, Арсеньегра, не время ухлёстывать за губернаторской дочуркой… Хотя, один лишь Бог знает, что у этого лиса в голове. Авось, сможет извернуться. Ему всегда это с блеском удается. Поэтому до сих пор ещё живой. Лезвие неприятно рассекает кожу на руке капеллана. Кровь струйкой ручья начинает течь по ладони, запястью, останавливается об округлый локоть и начинает капать на темный паркет комнаты, на тёмную как ночь сутану. Энрике дергается от режущей боли, проводит по пульсирующему разрезу чистой рукой и чертит кровью крест. Долго, уныло качается из стороны в сторону, все сильнее погружаясь сознанием в осознание своей боли. Начинает шепотом читать молитвы, почти входит в божественное состояние эйфории, в котором так часто видят святые послания свыше… И бессильно падает на спинку кресла. Толедская сталь — лучшая в мире. Любой испанец продаст душу за такой клинок. Для кого-то он — спасение, для кого-то — смерть. Последнее время трапезы потеряли для обитателей особняка свою прелесть. Если раньше это было настоящее событие, где губернатор не замолкал ни на минуту, а добрый падре травил тщательно прошедшие цензуру солдатские шутки, то теперь это был лишь глухой гром тарелок и тихое чавканье адмирала, которому в горло случайно попала рыбья кость. — Откуда у вас это? — Аделаида вдруг схватила запястье падре и внимательно вгляделась. — Боже мой! — Порезался. — глухо отозвался Энрике, прикрыв след утреннего безумия рукавом сутаны. — Ножиком. — Нельзя так порезаться ножиком… Если только не… — Всё в порядке. — падре вырвал руку из удивительно железной для девчушки хватки. Из-под чуба слегка посеребрённых волос зло сверкнули глаза. — Вам не о чем беспокоиться. Приятного аппетита. — падре продолжил угрюмо поедать свой нескромный для служителя ужин. Мертвецкая тишина вновь окутала столовую. Диего насупился, нахмурился и сидел, смотря в тарелку с уже холодными харчами. Как же ему уже в глотке стоят эти креветки! Все бы променял на плошку солдатской баланды… Горячей, с кусками мяса, да с салом… Прелесть, не иначе. Приходится жрать эти изыски. Сил нет. Он повернул голову в сторону девушки и по-дурацки улыбнулся. Она увела глаза, но через несколько мгновений ответила ему тем же. На душе у офицера потеплело. Хоть кто-то остался с ним до конца. Как же он любил, черт возьми, как! Сильнее никого так не боготворил, даже Деву Марию, прости ты старого дурака. — Письмо для дона де Арсеньегра! — в дверях мелькнул сынишка одного из лейтенантов, ответственный перед самим губернатором за письма, которые надо было забирать в порту. Лохматая голова мальчонки вальяжно высунулась из-за дверного косяка. Он гордо размахивал небольшим конвертом с лазурного цвета печатью. — Дела его и здесь находят… — улыбнулся губернатор, взглянув куда-то поверх головы мальчика. — Давай сю… — Я отнесу его дону Арсеньегре! — Аделаида вскочила с тем внезапным рвением, который отец так хотел видеть от неё на уроках математики. Он конечно видел, как она услужливо пропадает в комнате чиновника, как изуверски мучает лекаря вопросами о его здоровье, но такого энтузиазма никак не ожидал. Благо, что этот оболтус не слышит, изъел бы всю себе душу, наверное. Пусть думает, что это она так радостно реагирует на мальчонку, а не на шанс в очередной Бог знает какой раз увидеть этого подбитого щёголя. Девушка исчезла за дверью, и губернатор, пожав плечами, вновь принялся за ужин. И вот она уже в коридоре. Природное любопытство не даёт ей покоя. Ему пришло письмо. Какая странная печать. Лазурная, блестящая. С гербом, не именная. Помнится, адмирал что-то рассказывал о должности друга… Охотник за головами? Неужели он продолжает работу и здесь? И за кем здесь охотится? За пиратами? Вздор, слишком мелко для такого человека. Аделаида по-волчьи оглянулась по сторонам и от волнения её высокий лоб покрылся испариной. Дрожащими руками она распечатала письмо, укрывшись в своей комнате. Пробежалась по сухим строкам, выведенным чьим-то убористым почерком. Без подписи, без адреса. Странно. Что все это значит? Какой-то шпионский шифр? Перевернула лист, проверила — ничего. Какие-то несвязные строки, точно не от жены или любовницы на том континенте. Почему-то это теперь больше всего её беспокоило. Не замечая того, она стала ужасно к нему ревнивой, чуть ли не сердясь на падре, последнее время проводящего много времени с альгвасилом. — Аделаида! — в дали коридора она услышала уже знакомое постукивание трости. В панике она неряшливо бросила письмо на стол. Что, мало у неё писем? Он ничего не заметит. Ещё и одним глазом. Последней мысли она усмехнулась. Через несколько секунд раздался вежливый стук в дверь. — Ангел мой, я так скучал. — снисходительно-игриво проурчал мужчина, подойдя к ней ближе. — Вы меня вынудили ужинать в одиночестве. Для больного человека это смерти подобно. — его поцелуи цепочкой бегут по её нежной шее. И она опять, как в первый раз, и как в десятый, теряет от этого изящного разврата голову. — Нельзя… Нас увидят… Лучше в дальней комнате. — Аделаида делает попытку вырваться из ласки альгвасила, и Хуан непонимающе кивает головой. Мужчина слегка теряет равновесие, припав на больную ногу, но девушка обхватывает плечи чиновника, и тот не падает. Несколько минут напряженного дыхания, боли, разливающейся от бедра к самому позвоночнику — и он вновь готов играть в змея-искусителя. — Что за глупости? В этот раз ничего произойдёт, не бойся, ангел мой. Он уехал. — Хуан прижал её холодную руку к губам. Он уехал. Эти два слова звучали словно молитва, которую они делили на двоих. Аделаида облегчённо вздохнула, плечи её опустились, и теперь мужчина держал её в кольце своих рук. — Пойдём. Он лежит на примятой простыне кровати губернаторской дочки. Лежит на спине, с вытянутой больной ногой, укутавшись в одеяло. В нём он похож на римского патриция, избирающегося в сенат. Она отдыхает на остром плече мужчины, и тоже смотрит куда-то туда, в потолок. «Настоящая идиллия» — думает альгвасил, гоняя одну мысль за другой. А точнее одну, тучей нависшую над его сообразительной головой. Черт, уже четвёртое число. Все должно сходиться. Но что не так? Обычно они всегда пунктуальны и не выбирают дату, тыча пальцем в небо. Бури сметали корабли, войны шли разъяренным зверем по континенту, но весточки от добрых друзей приходили всегда. Думай, Арсеньегра, думай. Письмо всегда передавали без излишней секретности — так шанс остаться незамеченным становился больше и вертеть дела под носом у остальных было в несколько раз проще. Он уже Бог знает сколько раз проворачивал. И именно сейчас, в этом чёртовом городишке, на этом чёртовом задании… Все идёт крахом! Столько сил, столько страданий, и все напрасно! Его уже не то что Господь — дьявол не спасёт. Пожалуй, ниже этого только не попасть на Небеса и переродиться мелким Мефистофелем и продолжить подкладывать свинью неугодным Королю чиновникам. Что же, что же он упускает… Всё как всегда, всё по инструкции… Точно. Ранение. Чёртово ранение! Господь, прости за упоминание, но работать так невозможно. Никакой табак, никакой лауданум не спасёт его пропавшую душу. Как же живет падре с таким грузом? Видать он упустил письмо, когда оно достигло особняка. Иначе быть не могло. И кто же его мог присвоить? Губернатор уже старый дурак, ему не до этих игрищ, принёс бы этот клочок бумаги на золотой тарелке вместе с жаркое из какого-нибудь бедного кабанчика. Падре? Да глупость. Потерялось? Точно не могло такого случиться. Монархист и оппозиционер — это интригующее действо… И проиграть в этом сражении сродни смерти. Прости, партнёр по игре, но Арсеньегра намерен поставить мат на этой Санто-Доминговской шахматной доске. Не скроешься, собака… Хотя, крупноват ты для собаки. Медведь, вот ты кто. Огромный, бурый, с когтистыми лапами. Однако и его можно загнать. Только действовать надо вместе. — Тихо… Ну же… — альгвасил вполуха слушает её рассказ о всех насущных горестях. — Ай, больно в ноге! — мужчина истошно заорал в невероятном приступе боли, когда губернаторская дочь неловко повернулась и задела рану. — Аккуратней нельзя?! — видит Бог, он не со зла. Аделаида виновато потупила глаза в пол, и в этот же миг Хуан бросил взгляд на освещённый лунным светом стол. Его глаза вмиг расширились, как у дикой кошки. Письмо. Оно самое. С лазурной печатью, на старой, ненужной в канцелярии бумаге. Черт бы побрал! Оно! Ликование смешалось с невероятной злостью за любопытство девчушки, но он запретил самому себе бередить душу и лишь угрюмо фыркнул. Убил бы, да рука не поднимается! Альгвасил оказался в ловушке собственных чувств. Эх, ладно, поздно пить дешевое пойло, когда желудок отвалился… Подождав, пока губернаторская дочь уснёт, он аккуратно встал, накинул на плечи халат и крадучись подошёл к столу. Нащупал долгожданный конверт, но вмиг его радость сменилась недоумением, а позже и искренней досадой. — Черт возьми, прости меня Господи… — Хуан пригляделся к вскрытой печати и недовольно повёл бровью. — Все летит к чертям собачим. — мужчина тяжело приподнялся и, прихрамывая, подошёл к окну. В лунном свете яростно блеснул ореховым переливом здоровый глаз. Аристократ лениво повёл плечами, готовясь тяжелой поступью греметь на весь особняк, и аккуратно похромал, стараясь не наступить на особо скрипучую половицу. За все это время он даже успел выучить, какая именно так подводит, когда надо романтично исчезнуть в полумраке. Пятая справа. Альгвасил неторопливо шёл по коридору, время от времени наваливаясь на одолженную сеньором Амаду трость. Рана до сих пор отдавала в колено, и передвигаться удавалось только мелкими, небольшими шагами. Теперь он сосредоточенно всматривался в темноту, морщась от очередного неуклюжего или чересчур резкого движения. Наконец искомое было найдено, и мужчина просочился, подобно ужу, в одну из комнат. — Падре. — Энрике открыл глаза, которые в полумраке отдавали чем-то хищническим, совиным, и с явным интересом оглядел полуночного визитёра. — Исповедуйте меня. — капеллан хмыкнул и указал рукой на рядом стоящее кресло. Хуан мешком, но не без присущего изящества, опустился, почти что сполз по его спинке. — Это конец. Всё идёт наперекосяк! Я… — Стой. — на удивление, голос падре отливал приказной сталью, лишая альгвасила последнего островка спокойствия в этой колонии. — Помолись со мной. Ну же, помолись. Как давно ты, паршивец, не читал розарий? — в руках капеллана мелькнули чётки. Хуан поднял глаза на священника и расплылся в хитроумной улыбке. — Радуйся Мария, благодати полная, Господь с тобою. Благословенна ты между жёнами и благословен плод чрева твоего Иисус… — два голоса слились в один, тяжелый, монолитный, гудящий и отдававший неприятно в голову. Глотка сохла от непрерывного повторения молитвы, голова тяжелела от размышления над тайнами. Как на зло, падре выбрал круг Скорбных тайн, и на и так болевшую душу чиновника давили мысли о страданиях Христа. Хуан закрыл глаза и на пальцах считал десятки, Энрике прерывал тишину щёлканьем бусин одна об другую. — Святая Мария, матерь Божья, молись о нас, грешных, ныне… И в час смерти нашей… — Аминь. — они закончили. В воздухе повисло душное молчание. То, которое обычно застилает небо перед тяжелой борьбой или настигает в палатке командования, когда полковой капеллан умоляет Господа отвести ядро от этого жалкого подобия человеческого дома. Диего лениво оглянулся на полоску света, струящуюся сквозь небольшую щель незакрытой двери в комнату и в крепкой думе почесал затылок. Что это там за собрания такие интересные… Черт, мог бы он услышать хоть что-нибудь! Быстро потеряв интерес к беседе неизвестных, адмирал ввалился в свои покои. Нашарил в полумраке рукой знакомый бутылёк, отвинтил крышку и влил в себя половину содержимого залпом. *Ходер - ругательство на испанском