Города сдают солдаты, генералы их берут

«Nada te turbe Nada te espanta Quien a Dios tiene Nada le falta» Песни общины Taizé Затянувшаяся драма Санто-Доминго не спешила придти к логической развязке, чтобы нетерпеливый, скучающий зритель вздохнул спокойно и пошел по своим делам. Наступил штиль. Все были на пределе. Хуан очень скоро начал её раздражать. Всем. Манерами, своим приторным голосом и притворной нежностью, своим молчанием и холодностью. Хитрый чиновник очень быстро явился в своей истинной натуре: натуре человека циничного и верткого, и романтичного, только когда ему что-то надо или, по крайней мере, когда над ним не висит дамоклов меч вышестоящего начальства. Что было безумно редко. — Прекрати пить эту дрянь. — Аделаида взяла со стола знакомый бутылек, от которого за версту несло чем-то демоническим и выкинула в окно. Хуан подскочил и выглянул, грустно наблюдая, как единственный источник его жизненной энергии растекся по булыжнику мостовой. — Ну что вы наделали, любовь моя… Меня же теперь будет трясти. Нельзя так, нельзя… — раздраженно протянул Хуан, протянув в театральном жесте руку куда-то вперед, в сторону окна. — Вы последнее время совсем от рук отбились, ангел мой. Небось смерти моей хотите? Уже монастырь себе присмотрели? Венец святости примеряете? — последний вопрос он почти что мерзко выплюнул. — Лучше в монастырь, чем смотреть на тебя, опиумщика! А вот Диего… — это было последним, что он услышал до того, как кровь в жилах окончательно вскипела. Хуан замахнулся и дал ей пощечину. Не сильную, но довольно болезненную. Аделаида в истерике заплакала. — Прости меня… — испуганно произнес Хуан, прижимая к животу еще трясущуюся руку. — Я не знаю, что на меня нашло, прости меня! — он попытался подойти к ней, приласкать, но Аделаида оттолкнула мужчину и выбежала из покоев, оставив альгвасила наедине со своими демонами. Боже мой, Боже мой… Диего шел вдоль побережья босиком, медленно погружая ноги в песок. Он только что искупался, поэтому его парусиновая рубашка была мокрой и прилипла к телу. Ощущение холодной морской воды на коже хоть как-то напоминало адмиралу, что он еще жив, а не крутится в колесе Сансары в вечном страдании. Как из него вылезти — непонятно, но что ж так плохо… Не додумал тут Будда теорию, не додумал. Однажды, Бог его знает как, на одном из кораблей Диего оказался старый сиамец. Он исчез также внезапно, как и появился. Лысый, смуглый и маленький, адмиралу по грудь, он широко улыбался, без устали кланялся и что-то постоянно бормотал на своем. Оказалось, что он худо-бедно говорил по-испански, поэтому прожужжал офицеру все уши про учение Гаутамы Будды, освобождение от страданий и четыре драгоценные истины. Очень скоро все поняли, что скорее всего новый странный член экипажа — монах, пусть и не свой, не христианский. В глубине души Диего ожидал посмотреть на яростную борьбу двух служителей культа за новую государственную религию шхуны, но капеллан, на удивление, переносил гостя достаточно спокойно, пусть и не без доли внутренней борьбы и пренебрежения. А сиамец лишь звонил в свой маленький колокольчик, разворачивал свои свиточки, бормотал что-то да улыбался без остановки, на развлечение экипажу. А еще у сиамца оказалась серебряная игла. Он, как выяснилось, бил священные татуировки у себя на родине: что-то вроде амулетов. От пули, от штыка, от шторма. Костлявая смуглая спина монаха была вся в каких-то закорючках, символах, а по линии позвоночника был выбит тигр в прыжке. Команда быстро просекла развлечение, и у сиамца появилась работа. На палубе начали возникать мисочки с фруктами, какие-то фигурки, а в воздухе запахло прошибающими нос азиатскими благовониями: такие Диего видел только из рук торговцев Ост-Индии. Капеллан начал злиться, и усиленно проводить рейды по освящению палубы святой водой. На спинах солдат начали появляться тигры, леопарды, драконы и прочая азиатская нечисть. Сам адмирал побрезговал: выросший в глубоко религиозной семье, Диего не хотел расстраивать хоть уже и почившую мать появлением огромной языческой татуировки на своей крепкой, загорелой спине. Да и подхватить какую-нибудь дрянь тоже не хотелось — они с падре только недавно пролечились от сифилиса. Подхватить следующим годом заражение крови было не самой желанной мечтой. А еще сиамец гадал. Он доставал маленькую коробочку из красного дерева, в которой лежали палочки, такую же крохотную книжечку, и начинал трясти, пока что-то не выпадало. Потом сидел, сравнивал номера, что-то бормотал и опять звенел в свой колокольчик. Однажды в его каморку, слегка подшофе, завалился капитан шхуны. То есть сеньор Диего. Монах заулыбался, залепетал, и достал коробочку. Офицер сел на колени, начал её трясти, что есть мочи. Судя по громкой брани, предсказание ему не понравилось. Мужчина решил оставить его монаху. Так сказать, подать апелляцию в небесную канцелярию. — Согрешил я, падре. — на следующий день, Диего уже сидел в импровизированной корабельной часовне в таком же импровизированном конфессионале. Энрике, в фиолетовой столе, лениво перебирал четки. — Гадал? У сиамца? — Так точно. — И что тебе он сказал? — Что мучиться много буду. — Как неожиданно! А ты что? — Послал его нахер. Благослови, отец, ибо я согрешил… — заунывно затянул офицер, пока капеллан давился со смеху. В один момент, когда Диего уже решился набить себе брутального тигра, да побольше, чтобы потом пользоваться этим козырем в романтических приключениях и интриговать дам, сиамец исчез. На корабле от него не осталось ничего. Кроме порядка пятидесяти татуированных спин. В тот день адмирал расстроился. Он был уверен, что ему не выгорело с одной дамой именно из-за своей обычности… Диего поднял камень с песка и бросил в воду. Потом еще. И еще. Офицер начал бросать их без остановки, полностью отдаваясь процессу. Казалось, что с каждым из этих камней можно выкинуть из своей души хоть какую-то часть гнева и раздражения. Когда немая агония адмирала кончилась, он лениво, с размаха бросил последний, и даже смог пустить «блинчик». Довольный собой, мужчина разлегся на песке, подставляя солнцу смуглую шею. — Вы не подскажете, сеньор, где тут монастырь братьев-францисканцев? — Диего сначала расслабленно повернулся, чтобы увидеть, кто его окликнул, но почти сразу же застыл в ужасе. Он слышал своего собеседника. Диего постучал по ушам, несколько раз их потер, прикоснулся к серьге. Невысокого роста человек в сутане все это время наблюдал за ним с лукавой, но в то же время мягкой улыбкой. Его лицо казалось адмиралу смутно знакомым, но мужчина не мог найти в голове ни одной ассоциации с конкретной личностью. Большая проплешина на голове, обрамляемая черными короткими волосами на затылке и висках, аккуратно стриженные усы и бородка на мадридский манер: все выдавало в незнакомце человека непростого, знакомого с нравом и модой столицы. Как он вообще здесь оказался? — Что-то не так, сеньор? — Да все так… — растерянно пролепетал Диего. — Я не знаю, где монастырь… — Ничего страшного. — монах или священник, Диего понять этого не смог, аккуратно присел на край валуна, торчащего из песка, и расправил складки облачения. Он мягко, но настойчиво продолжил смотреть на адмирала. — В вашей жизни что-то не так. — Начнем с того, что я глухой после контузии. Но я вас слышу. Вы — галлюцинация? — Ну что уж там, Диегиньо, не стоит терзать себя догадками. — в глазах адмирала читался животный страх, когда священник обратился к нему по имени, да еще и в такой форме. Так его в жизни называла только мать когда-то очень давно. — Я пришел помочь. — Мне не нужна ничья помощь. — людей из министерства начали подсылать в такой вот интересной маскировке? Почему тогда он его слышит. Нет, ну точно это галлюцинация! Не розовый слон, но все же, приятного мало. Так его скоро сумасшедшим считать начнут! — Так ты же сам меня позвал. — усмехнулся мужчина, сняв с головы биретту. — Точнее, твоя матушка. И твоя невеста. Твой духовник. Твой священник, которому ты любезно отсылаешь сотню эскудо каждый месяц на помин твоей семьи. Сеньор Педро, забыл старика? Ну и ты тоже, конечно, пусть и не напрямую… — Что за… Точно уже крыша едет! — игры помутненного сознания начинали приобретать поистине удивительные формы. Он бы понял, если бы капеллану после лауданума начали приходить подобные образы, святые всякие, Дева Мария, кто там. Голгофа. Но ему? Как там говорил Хуан: мозг проецирует в таком состоянии переработанные впечатления и переживания… К чему тогда это? — Как бывший военный военному скажу: оставить панику, адмирал. Вы же сами знаете, кого имеет право капитан корабля застрелить, и после такого не стяжает вечной преисподнии? — Паникера. — Верно. Перекуй мечи на орала. — Диего резанул ухо молниеносный переход на столь неуважительно-приказной тон. — В городе есть монастырь братьев-францисканцев. Иди туда. Покайся перед Господом, обратись к нашей Небесной Царице. Очисти свою душу. — Надо заканчивать пить эту дрянь… — протянул Диего, проведя рукой по лицу. Он отвернулся от священника, будто желая его не видеть. — Хорошая идея. Очень. — человек в сутане неторопливо перебирал непонятно откуда материализовавшийся в его руках розарий, сосредоточенно смотря куда-то за горизонт. — Начни хотя бы с этого. Ты ведь хочешь исцелиться? — Что за дурной вопрос? Конечно хочу! — Тогда делай, что говорят. Твоя матушка за тебя очень переживает. Я уже устал от того, как она постоянно просит меня спасти твою дурью голову. У меня таких просьб вмешаться — тысячи! Но за тебя особо молятся. Считай, ты счастливец. — Да какой счастливец. — фыркнул Диего, отмахнувшись. По крайне мере, это весело. Хоть в своем сознании можно поболтать с кем-то. Ему этого недоставало. — Сколько вы не приступали к таинству исповеди и Святому Причастию, адмирал? — священник резко повернул голову и, как казалось, посмотрел сквозь Диего. Этот стреляющий взгляд адмирала неприятно насторожил. Как и вопросы, на которые не особо хотелось отвечать. — Да долго… Год, два, не помню. Мне не до этого, до ваших благочестивых штучек. Я людей спасаю, что всяко полезнее. — Истинно, истинно говорю тебе: через спасительное Тело Господне придет к тебе исцеление. Оно ведет к жизни вечной и врачует раны души. Евхаристия — самая короткая лестница на небеса. Поручи себя Господу и пусть кровь Христова омоет твой грех. Повтори слова, ну же, повтори! А то подумаю, что ты бесноватый! Anima Christi, sanctifica me. Corpus Christi, salva me. Да что у тебя с латынью?! Ты учил хоть что-то в училище, бестолочь?! Едва осилив две строчки, адмирал гневно заиграл желваками. Все-таки бить чужих священников не очень прилично… Собрав в кулак остатки самообладания, он пыхтел и прожигал взглядом загадочного незнакомца. Миссионер, в свою очередь, широко заулыбался и вновь принялся перебирать изящные стеклянные бусины розария. — А невеста моя? — вдруг спросил Диего. — Невеста… — усмехнулся священник, разгладив пальцами усы. — Бог со всем разберется, Его воля даже мне неведома. Нашел ты конечно на свою голову. Мы все были, мягко говоря, в недоумении. Повенчался бы с ней скорей, а то бедная скоро перейдет еще на кого-нибудь в поисках твоего внимания. Жизнь так коротка, а возлюбленные тратят время на желание что-то друг другу доказать. Разными путями… Господь Всемогущий, солнце уже в зените! Я должен идти, меня ждут. — священник резко поднялся, отряхнул сутану и медленно развернулся. Диего оглянулся, но загадочного священника уже на пляже не было. Через полчаса он был уже у себя в покоях. Мужчина начал копаться в ящиках, карманах мундира. Ага, нашел! Это был маленький молитвенник, с обложкой из перламутра, на которой была искусно вырезана чаша, обрамляемая виноградной лозой и монограммой IHS. Подарок на первое причастие… Безумно дорогая вещица, с гравюрами, с золоченным обрезом. Годами адмирал таскал его с собой в памятной и талисманной функции. Видит Бог, один раз даже открыл. Что-то надо было сказать на похоронах одного из матросов, когда капеллана на борту не было. Тогда капелланские обязанности повесили на Диего, как капитана. Было неловко. Особенно зная, что офицер никогда за словом в карман не лез. Он молился жарко, как умел, как мог, коверкая слова латинского молитвенника, заботливо спрятанного когда-то в нагрудный внутренний карман. Суеверия, такие суеверия… Укрывшись в покоях от палящего солнца, в тени спальни, впечатлительный адмирал почти в святой агонии читал все подряд. Он даже не мог сам себя услышать, лишь верить, что он хоть что-то говорит. И желательно по делу. Из потертого молитвенника выпала небольшая карточка. Диего наклонился, чтобы поднять её, и замер. На ней был изображен тот самый священник, встретившийся ему на берегу. Ниже было выведено: «Святой Игнатий Лойола, молись о нас».

***

Когда адмирал не появился на пороге губернаторского особняка один день, никто этого не заметил. Когда так прошла неделя, губернатор пожал плечами. Когда так прошел месяц, все крепко задумались. Какого же было удивление встретить свое духовное чадо в францисканском монастыре! Капеллан даже протер очки, подумал: причудилось. Совсем уж плох стал. Но нет, грозный адмирал смиренно мел небольшую дорожку в монастырском саду под лучами палящего солнца, пока остальные братья шли с дневного часа. Когда аббат увидел на пороге адмирала де Очоа, он подумал, что тот пришел ради негласного этикета и реверанса в сторону святой католической веры. Но после прочтения довольно обстоятельной записки, настоятель крепко задумался. Обладатель ордена Карлоса III просил принять его в новициат. — И что мне с ним делать? — вопрос склонившегося на свои сложенные в молитве руки аббата был адресован в тишину майской ночи. — Ответь мне, Господи! А, хотя, пусть братец Диего у тебя спросит и мне передаст! Диего из Алькалы, заступничеством твоим молим тебя… — забормотал монах слова молитвы к любимому их братией святому. Закончив молиться, он потушил единственную свечу в ризнице и закрыл ее на замок. Утро вечера мудренее, вот и посмотрим, что на небесах по этому поводу скажут. Аббат проснулся как обычно. Никаких снов, никаких знаков. Прошелся по кельям, занял место на хорах для чтения оффиция. Отслужил утреню, накрыл алтарь — все тихо. И как это воспринимать? Да, нет, возможно? Этот вопрос не дозволяет промедления! Шутка ли, адмирала в монахи постричь! Казалось, все располагало к игнорированию просьбы, как… — Смотрите! — молодой послушник показывал рукой в сторону маленькой капеллы. — Святой Диего пришел! — Аббат подскочил, подбежал, осмотрел статую святого. Не кровоточит, не слезится, все как обычно. Кроме… Обрамлявшие статую розы расцвели дивным цветом. Учитывая тот факт, что вчера они уже были близки к смерти и утром он подумывал послать одного из монахов в сад за новыми розами, это было поразительно. Они как свежие! Аббат притронулся к одному из бутонов — упругий, крепкий, как у молодого цветка. Вот уж поистине, чудо с розами! — Я позволю ему принести обеты. — ответил он, с испугом прижимая к своей груди пилеолус. — Иначе меня Господь сильно покарает, я это чувствую! Если уж сам святой Диего вступился… На принятии де Очоа в новициат было тихо и даже гнетуще. Почти никого не было, кроме падре, уж больно желающего посмотреть на такое диво дивное, Хуана и Аделаиды, стыдливо прячущей глаза от них двоих. — Sancta Maria… Ora pro nobis… Sancta Joanne Baptista… Ora pro nobis… — литания всех святых в этот раз звучало особенно торжественно и трагично. Певчий на хорах чуть ли не рыдал, запевая новый рефрен об испанских святых. Адмирал лежал на холодном мраморном полу небольшой церквушки ниц, подложив руки под лоб. Диего обволакивало облако приторного фимиамного дыма. Краем глаза он заметил, как его по кругу обходит один из священников с кадилом. Аделаида заплакала. — А надо было раньше думать. — рыкнул Энрике, теребя рукав сутаны. — Ваши слезы ему не помогут, прекратите. — брезгливо отчеканил капеллан, обернувшись на первую лавку, чтобы стрельнуть глазами в губернаторскую дочь. Хуан попытался приобнять девушку, но она резко его оттолкнула. Альгвасил раздраженно хмыкнул, осев на лавке и опираясь на трость. — Диего! — на уровне сердца, он её услышал. Она его зовёт. Она в нём нуждается. Любит? Вряд ли. Но даже за это офицер был готов скинуть с себя этот хабит, взойти на палубу первого корабля и уехать с ней в Мадрид, к культуре, ко двору. Пить кофе на балконе своей адмиральской квартиры, там же курить сигару, по вечерам бахваляться своей красивой молодой женой на очередном ужине в очередном ужасно богатом дворянском доме, а по ночам наслаждаться всеми преимуществами святого католического брака. Ну и, конечно, в воскресенье с блаженным видом ходить в Сан-Адреас к мессе под руку со своей благоверной… Нет, лучше в Сан-Хосе, там публика поприличнее. Но сразу в его памяти всплыл тот самый священник. Неужели божественное откровение? С таким не шутят. Нет, он не должен. Он должен остаться. Смирить свою душу. Он обещал. К тому же, а нужен он ей? Столько боли, столько разочарований, столько страданий. И все из-за одного. В чем смысл этого? Крестное страдание ради крестного страдания? Нет, она его не любит. Она растоптала его, унизила, ранила, задушила последнюю надежду и отобрала последнее хорошее, что было в душе адмирала. А ведь пытался. Очень сильно. — Остановись! — Аделаида прижалась к офицеру, уткнувшись в его шерстяной коричневый хабит. Вскоре он стал мокрым. Сердце Диего трещало по швам, но он мягко снял её руки со своих плеч, поцеловал каждую из них и отвернулся. Со спины за ним наблюдала братия. — Душераздирающее зрелище. — старый монах, стоявший рядом с аббатом, грустно покачал головой. — Ты уже у нас прозорливый? Им обоим это пойдёт на пользу. Её бы тоже, по-хорошему, к клариссинкам. На перевоспитание. Чтобы этот черт не сбивал с пути, насквозь вижу, чиновническую крысу. Только этому, — он кивком указал на адмирала, еще не до конца понимающего, как вести себя в новой роли, и заметно от этого волновавшегося. — не говори. Монах засмеялся и озорно подмигнул новому послушнику. Диего пощадили и не выбрили традиционную тонзуру. Почему — аббат ли сомневался в твердости намерений ветреного адмирала или банально пожалел его, никто не знал. Но привлекательный внешний вид офицера был спасен от жестокой расправы. Вид его был Аделаиде непривычен. Сменив мундир на коричневую францисканскую рясу с накидкой, Диего, казалось, как будто растворялся в толпе, становился невидимым. А когда мужчина выходил на улицу, чтобы прогуляться вдоль морского берега или принести причастие больному в бедный квартал, то выглядел он вдвойне эффектно. Держался он теперь с ней очень холодно. Ни одного, даже вскользь взгляда, ни одного жеста… Капюшон накидку на голову, глаза в пол, он проносился мимо как призрак или исчезал среди узких улиц кварталов. Бывало, Аделаида не видела его неделями, и единственное место, где можно было бы увидеть офицера — было богослужение. — Подлецу все к лицу, надо же. — буркнул Энрике, увидев однажды своего воспитанника в полном облачении министранта, спешащего в ризницу после утренней мессы. В то утро приходской священник заболел, и аббат соседнего монастыря не отказал собранию святых в проведении мессы по тридентскому чину. Диего оказался в числе аколитов-помощников. Идеальный кандидат: молчит, суровый, сил хватает, чтобы разухабисто махать кадилом и преклонять колено. — Читаю в ваших словах неприкрытую зависть, падре. — невесело усмехнулся Хуан, закрыв молитвенник. Особенно невесело было ему. Некогда прекрасные отношения с Аделаидой начали угасать. Она всячески старалась не оставаться с ним наедине и приобрела странное рвение к католической вере. Мостик взаимного доверия начинал ветшать и разрушаться. — Я чувствую себя в сумасшедшем доме. Кровожадный убийца и гуляка своими грязными руками трогает причастие и машет в алтаре руками. И это все при живом епископе! Да в Риме бы уже за это… — Энрике чуть ли не брызгал слюной прямо время мессы. Внезапно в его душе взыграла гордыня по исключительности священнического служения. Ну и правильно, у епископа и Иисуса может быть только один любимчик на Санто-Доминго. Квота. А то с принятием этим балбесом новициата все вдруг начали вокруг него вновь скакать. Включая губернатора, местного архиепископа и начальника по торговле. Если бы были дамы, то, наверное, даже они бы пришли в восторг. Бравый адмирал становится смиренным служителем Бога! Ах, какое это чудо! Как это мужественно! Брат Диего, вы такой замечательный! Какая жертвенность! Какая кроткая овца Божьего стада! Молчит и не смотрит в глаза, театрально укутавшись в хабит. На его фигуре даже этот мешок смотрелся потрясающе. Ах, черт! Капеллан заскрипел зубами. Альгвасил к нему присоединился. Один терял право на свою исключительность, второй — на ни к чему не обязывающую любовную связь. Оба теряли расположение Санто-Доминго. Ведь архиепископ, губернатор, его дочка да начальник по торговле — и есть Санто-Доминго. Монастырские будни Диего оказались довольно тяжелыми. Несмотря на общее улучшение самочувствия и даже какую-то легкость мысли, ему пришлось очень не сладко. Зная о зависимости адмирала, аббат строго решил проверять того на предмет лауданума. Достать или спрятать его было негде, францисканцы жалости в этом плане не знали. А это значило лишь одно. У него началась ломка. В такие моменты выглядел адмирал ужасно. Если бы в монастыре присутствовал ученый врач из столицы, то наверняка бы сделал этот процесс как можно менее безболезненным. Но монастырский лекарь не имел тонких знаний по помощи людям в избавлении от дурманящего опиумного беса, поэтому действовал весьма прямолинейно и жестко. Монахи поплечистей обычно хватали бедного адмирала за руки и терпеливо получали свою долю пинков, пока приступ не заканчивался и зрачки послушника не становились опять обычного размера. Потом его ужасно рвало, в него вталкивали несколько ведер воды, окатывали еще одним сверху, для полного очищения, в конце — молились чином малого экзорцизма со всем прилагающимся: ему совали крест святого Бенедикта, кропили чудодейственной водой, мазали елеем. Приступ проходил, мужчина обессилено скатывался по стенке вниз, весь в поту, как после горячки, и созерцал потолок. Оттуда через полчаса его забирали несколько послушников и чуть ли не тащили в капеллу. Или на обед. При его молчаливом согласии, на Диего возложили почти все работы по монастырскому саду и уборке небольшого внутреннего дворика. Исповедовать и причащать он не мог: сана нет, готовить — тоже. В хоре он был особенно бесполезен и лишь усиленно изображал свою полную вовлеченность в чтение литургии часов. Оставалось лишь в очередной раз чинить ограду, скрипя зубами во славу Господа. А, еще бывшего адмиралу назначили служение звонаря, и как минимум пять раз в день, включая позднюю ночь, Диего поднимался на колокольню и звонил в колокол, что есть мочи, раскачиваясь на верёвке. Это его очень сильно забавило. Самым мучительным для Диего была обязательная адорация. Частью францисканского новициата конечно же была многочасовая созерцательная молитва с дальнейшим обсуждением. И если молчание выходило у адмирала прекрасно, то постоянные, утомительные прочтения с начала и до конца псалтыри, длинных литаний и особенно розария было тяжелой пыткой с непривычки. За кого он там уже не успел помолиться. За себя, за короля, за друзей, за врагов. Чтобы фрегат новый англичане не затопили, чтобы дамы все равно находили его привлекательным и целибат папа римский поскорее отменил. Знал бы аббат, что в голове у нового послушника, когда он с сосредоточенным и умудренным видом сидит в углу небольшой часовни, лениво перебирая четки! Диего уже забыл, когда последний раз держал в руках розарий. В голове крутилась постоянно только картина из его детства, когда матушка сидела в кресле и перед сном читала светлые тайны полушепотом. Мужчина обычно сидел рядом, машинально повторял воззвания и старался не уснуть, потому что под тихий голос матери после очередного веселого вечера хотелось лишь крепко спать. После повечерия мужчина растягивался на крошечной кровати, явно не рассчитанной на такого огромного горе-францисканца и почти сразу же провалился в сон. Самым приятным во всем это было посещение трапезной после обедни и вечерни. Приятным, потому что всегда давали вино, не очень приятным, потому что мяса давали мало, одну крупу, хлеб да овощи. Различные похлебки и рагу различных вариаций из ограниченного числа ингредиентов, даже не самых приятных, Диего приучился потреблять на флоте (и даже не брезговать!), но Санто-Доминго пищевые привычки адмирала знатно развратил. Хорошо, хоть глухой, можно не слушать параллельно занудное чтение жития святого Франциска братом Паоло, а лишь представлять себе флотскую похлебку. С салом, наваристой говядиной, с картошкой… Как весь котелок на правах офицера съешь, потом валяешься полдня в каюте, сиесту себе устраиваешь. Какая жизнь! На одном из ужинов рядом сидевший за столом брат подал Диего записку. Мужчина пронзительно взглянул на монаха, но кусок бумаги взял и развернул. — У нас есть один брат, зовут его Хулио. — было нацарапано впопыхах молодым послушником. — Он видит пророческие сны и толкует их. — на последней фразе бровь адмирала скептически взметнулась вверх. Он слышал о разных святых, юродивых, побиравшихся у каменных ступеней Сан-Компостела, молитвенниках, чьего прикосновения хватало для исцеления безнадежно больных. Слышал и о старцах-исповедниках, которые якобы могли заглянуть в душу кающегося и видели все его грехи, как на ладони. Хуан однажды прибежал к нему белее снега после такого интересного знакомства. Верещал, что известный на весь Мадрид исповедник духовным зрением увидел, как он тайком миловался с незамужней дочкой своего начальника. В свое время он достаточно назабавлялся, слушая разных прорицателей, цыганок и языческих жрецов на островах, где доблестные иезуиты не менее доблестно пытались притащить бедолаг в специально построенные под это дело церкви и крестить как можно скорее. Слушал, кивал с умным видом, а потом от всей души смеялся. Но тут, в стенах древнего францисканского монастыря, кутаясь в легкую коричневую накидку, ему почему-то хотелось поверить. Даже в такое. — Веди. — едва различимо буркнул Диего. После вечерни, они вдвоем шли по узким коридорам среди келий. Было темно, хоть глаз выколи, даже свеча не особо помогала. Шли долго, минут двадцать, лавируя в лабиринте монашеских бараков. Наконец, они дошли до нужной комнаты и послушник принялся толкать плечом дверь. В чрезвычайно маленькой, даже крошечной келье с одним только простеньким распятием на стене не было видно почти ничего, кроме очертаний сгорбившейся в углу фигуры. Когда послушник раскрыл перед Диего дверь и луч едва прибивавшего света пробрался в комнату — на нём сверкнули бусины четок. Фигура распрямилась — в свете луны начали появляться очертания, лицо. На Диего приветливо смотрел один из старых монахов, с окладистой бородой и глубокими резными морщинами на лбу. — Падре Хулио… — старик продолжал смотреть на них внимательно, с блаженной улыбкой, какие Диего видел разве что на алтарных картинах. — Я тут нашего послушника привел нового… В общем… Попророчествовать ему нужно. — Я уж думал, они придут, попросят Евангелие святое растолковать, а им лишь бы попророчествовать! Тьфу! Разве не говорит Иисус: «не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем»? — Ну падре Хулио… Очень надо. Ситуация швах. — А вы молились, за ситуацию? — А как же! У нас на весь монастырь одна интенция теперь. — Ла-а-а-дно. И смотри больше не трепись про дар, а то начнётся паломничество к моим мощам, хе-хе. Ты, — старик показал пальцем на Диего. — подойди. Диего, чуть ли не крадучись, подошел к монаху. Тот возложил мужчине на голову руку и начал о чем-то горячо молиться. Пять минут, десять: францисканец не останавливался, все что-то бормотал. Наконец, все закончилось, и толкователь поднял голову: — Все в кровать. Об этом всем не трепаться, как увижу, что Господь мне про тебя скажет, появлюсь. Храни вас Бог! На утро, после чтения оффиция, Диего обнаружил на своем привычном месте на хорах аккуратно сложенный лист бумаги. Он уселся на лавку, с интересом раскрывая послание. «Мне тут сказали, что ты глухой. Вчера попросил я у Бога сон. А там — святой Игнатий Лойола! Стоит в плаще, серьезный такой, сердитый, головой кивает. Берегись иезуитов, не зря их почти никто не жалует. Лойола сердится на небесах, когда их сейчас видит.» На тебе! Новые проблемы. Иезуиты! Энрике же иезуит, сто лет как… Да, Диего был наслышан об их жестоких методах по обращению в веру туземцев и прочих ужасах, как и безумном фанатизме. Слышал и о веригах, крюках, которые они якобы цепляют в кожу. У капеллана такого никогда не видел. Но разве что замечал иногда порезы или странные раны на его руках, когда рукав сутаны случайно поднимался. Но они ему как могут повредить? Почему францисканцы их так не любят? Столько вопросов… Странное предсказание. Уж лучше бы что про личную жизнь передал, Господи, сил уже нет в целибате сидеть! Под вечер всем сказали уйти в кельи на духовные упражнения. Аббат вложил в руку Диего небольшой листок. Ну вот, очередное наказание. Вроде все хорошо же сегодня делал: территорию расчистил, даже оградку приладил. А тут тебе на ночь глядя опять думать. И так голова как королевский совет, распухнет скоро от мыслей. Мужчина послушно открыл бревиарий на комплетории перед праздником Corpus Christi и развернул листок. Там оказался довольно небольшой отрывок из Нового Завета. Что-то очень знакомое. Первое Коринфянам, точно. Мама очень любила это послание и постоянно читала вслух. Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Диего честно постарался вчитаться. Затем еще раз. И еще. «Любви не имею», «кимвал звучащий»… Да, это что-то про то, что надо любить. Да-да, возлюби ближнего своего как самого себя, и так далее. Бла-бла-бла, очередная пустая болтовня, радующая старых сеньор на стылых деревянных лавках, особенно из уст молодого священника. Любовь! Да его растерзали, как только он немного раскрылся. Позволил себе убрать мечи в ножны и все, атака с дальнейшим разгромом! И как после такого любить? Как любить отца, зная, что он убийца твоей собственной матери? Как любить Хуана, который воспользовался слабостью твоей невесты и не нашел ничего лучше, как утащить её в свой развратный мир? Как любить её, в конце концов? Она предала его, растоптала, ударила по самому слабому. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. А можно было бы ей любить его? Диего испугался своей мысли. Ведь то, как он себя вел с самого порога — не самое достойное поведение. Грубое, хамоватое, на грани унижения. Он мучил её, играл нежными девичьими чувствами, чувствами, которые надо лелеять и холить. Он методично их растаптывал своей жестокой забавы ради. Он никогда не спрашивал её, а лишь делал, что сам хотел. И брал, что сам хотел. Может не удивительно, что Арсеньегра победил? Нет, чушь. «Это правда» — где-то из глубины души поднялся голос. Это сущая правда. К кому ей надо было бежать от такого тирана, как он? Конечно к галантному чиновнику с мягким голосом, всегда обходительному, всегда тихому и всегда интересующемуся её делами. А ведь да. Когда он спрашивал, как её дела? Какие у нее любимые книги? О чем она мечтает? Что она хочет? И хочет ли, чтобы он был рядом? Или отошел? Ему было на это всегда плевать. И если я раздам всё имение моё и отдам тело моё на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы. В него стреляли, он дарил ей безумно дорогие подарки. Да был ли в этом смысл, если этим он тешил лишь сам себя? Что ей до этого шрама на его плече, до этого неприлично дорогого ожерелья? Если после этого он морально задушил ее. Он все это делал для себя. Для себя! Любовь долготерпит, Помнишь, как Энрике таскал тебя пьяного после очередной пирушки в навигацкой школе? Как ты приходил ближе к рассвету, разбитый и разочарованный, а он ждал тебя всю ночь в своем скромном священническом доме? Как терпел от тебя унижения, побои и откровенное богохульство, терпел свою боль, нес бременем твою, терпел цингу и чуть не умер от малярии. Как был твоими глазами, твоими ногами, твоими руками после очередного ранения? И продолжал выбирать тебя, несмотря на твои грехи. Разве в его смирении не является любовь? милосердствует, А как Арсеньегра вытаскивал тебя из-под следствия, рискуя своей головой? Разве это не любовь? И пусть он сейчас твой злейший враг, пусть его прогнули альгвасилы, двор, в котором он крутится сейчас, не он ли по милосердию своему спасал твою шкуру тогда? А когда ты остался без крова и тебя лишили офицерской квартиры, к кому ты пошел в первую очередь, кто протянул тебе руку помощи? Арсеньегра. Но ты ломал его, давил своей властью, давил своей гордыней, никогда не говорил ни одного слова благодарности. И додавил… любовь не завидует, А когда твой лучший товарищ в навигацкой школе, разделил твою радость, хотя страстно мечтал попасть на тот же корабль, на то же назначение? И отпустил тебя с миром, и потом вы еще долго дружили даже на флоте: это от не любовь к ближнему? любовь не превозносится, не гордится, А как любил тебя твой брат! Казалось бы, в военной семье вы должны были стать двумя заклятыми врагами, сражающимися за внимание отца, который, словно древнеегипетский бог Тот, взвешивает, кто более достоин чести рода. Но ближе вас двоих не было никого. Это ли не любовь? не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, Мама… Светлый луч твоего детства. Твой ангел-хранитель. Одного её жеста, одного ласкового слова или тихой молитвы были достаточно, чтобы исцелить твою истерзанную душу. Её любовь была без условий и без «если»: она была безграничной. Даже когда ты в пятый раз бил дорогущий китайский фарфор династии Цин или учитель-доминиканец приносил домой не самые добрые вести о твоем поведении на уроках латыни. Можно ли это назвать эталоном Христовой любви? не радуется неправде, а сорадуется истине; А помните, адмирал, как отец подставил ради вас молодого Хорхе, вашего главного конкурента, и капитанские эполеты оказались на ваших плечах, а тот с горя ушел в вольные пираты, сам поставив на себе крест? Какими тяжелыми они тогда показались. Но очень быстро горечь подлости растворилась в бутылке кашасы и едва знакомой женщине. Смогли бы вы победить его в частном соревновании? И где тут проблеск любви? все покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. А как она переносила тебя! Все равно говорила «да», все равно оказывалась у твоего кресла, омывая тебе рану. Все равно не уходила, хотя ты измывался, как мог. Еще хоть спасибо, что как на остальных, не успел руку поднять. Ты её забил, ты! Она могла так раскрыться, так расцвести в твоей любви и обожании, в твоей защите и силе, а ты что… Старый сценарий: увидел, захотел, переспал. Да разве это работает всегда? Может, поэтому до сих пор один, а ни одну из тех не помнишь? Да, она ошибалась, она поддалась соблазну, но не ты ли был ей нужен, защитник и более старший советник? Господи, в этом виноват только ты один! Диего схватился за голову и натурально завыл. Его переполняла боль. Она сочилась отовсюду: руки, голова, сердце, она натурально ломала ему позвоночник, разрывала грудную клетку. Даже после ранения выстрелом в упор ему не было так больно. Перед глазами замелькали лица: отец, мать, брат, Хуан, Энрике… Боже мой, как плохо. Он умирает? Так выглядит предсмертная агония? — Anima Christi, sanctifica me! Corpus Christi, salva me! — эти две строчки вырвались из его уст, когда адмирал соскользнул на колени и, тяжело дыша, упал на холодный пол кельи перед распятием. Все, последний вздох, сейчас он умрет, как страшно, Бо… Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Все прекратилось. Он пролежал так минут десять, уткнувшись лбом в холодный пол. Сначала Диего начал глубоко и ровно дышать, сердце прекратило неистово биться и вырываться из груди. Постепенно тяжесть в груди, в голове, в районе сердца начала медленно уходить, и адмирал почувствовал странное тепло, искрящееся на кончиках пальцев, макушке, вдоль позвоночника. Оно прокатилось по всему телу, и он смог спокойно дышать, подняться на ноги, отряхнуться. Как по щелчку все ушло. Он что, попал в чистилище? Диего осмотрел свои руки, потрогал голову, почесал в затылке, согнул ногу, чтобы проверить умение двигаться. Все было на месте. Только это странное тепло. Он подумал об Арсеньегре. И понял, что вдруг случилось. Он его простил. И что самое странное… Он его возлюбил. В этот раз в его сердце не поднялась волна разрушающего гнева и испепелявшей душу ненависти. Её просто не было. Что-то выместило все это из его сердца. Это была любовь. Чистая, совершенная, безусловная любовь. Диего поднял глаза на распятие и понял все. Он уподобился Христу. Христос вошел в его сердце и принёс в него любовь. Адмирал закрыл глаза и подумал об Аделаиде. Вспомнил её глаза, нежные руки, кроткий голос, мягкое прикосновение, за которое он готов был отдать, что угодно. Он ее любит. Любит! В его глазах она была прощена еще где-то на моменте сотворения мира. Сердце Диего готово было разорваться на части от наполнившего его чувства радости и благости. Когда он начал радостно смеяться и ходить из угла в угол кельи пружинистой походкой, взявшейся откуда-то в его могучем теле, в дверях оказался один из старших монахов. — Достучался, наконец. — усмехнулся он. — Сердце открылось, небеса разверзлись. Он так скоро вторым Франциском станет. — Не нужно ему никаким Франциском. — ответил аббат, заглянув за спину послушника. — Пусть хотя бы станет собой, каким его задумал Господь.

***

В июньской духоте Санто-Доминго в воздухе забрезжила надежда. На что конкретно — сказать было нельзя, но ближе к празднику обстановка в городе ожидаемо разрядилась. Даже пираты присмирели. А месяц назад даже огромного галеона с государственными войсками не боялись. Слава Богу за католическую церковь! — Corpus Christi же. — ответил Энрике, когда Аделаида поинтересовалась, почему отец неожиданно пришел в гостиную губернаторского особняка. Капеллан снял биретту и положил рядом с изысканно расшитой фиолетовой столой для принятия исповеди. — В этой суматохе все забыли, не правда ли? В детстве эта процессия всегда производила на адмирала неизгладимое впечатление. Дым от ладана, стеной поднимающийся над участниками крестного хода, обилие мерцающей на солнце золотой вышивки, священники в белом, огромная монстрация в руках предстоятеля, переливающаяся и играющая всеми цветами радуги в лучах мадридского солнца. Это был настолько великолепно, мощно и красиво, что это был, пожалуй, единственный церковный праздник, который Диего воспринимал. И даже во взрослом возрасте иногда посещал. Но тогда от него в Мадриде было не скрыться, честно сказать. Аделаида тоже любила Corpus Christi. В Санто-Доминго этот праздник очень почитал местный архиепископ, поэтому отец выделял на него баснословные деньги каждый год. Ну и, конечно, народные гуляния. Губернаторская дочь любила сбежать от няньки в тот день и вместе с детьми прислуги веселиться, любоваться украшенными цветами улицами, танцевать паррандас и благоговейно провожать глазами процессию с монстрацией, а иногда в ней и участвовать, разбрасывая лепестки роз перед священником, несущем Пресвятые Дары. Игнатианские упражнения слегка рассеяли туман в его голове, и Энрике почувствовал себя гораздо лучше. Вон, даже исповедовал всю губернаторскую семью. Конечно, исповедь губернатора стала через пару минут больше похожа на набор политических терзаний незадачливого чиновника, но капеллан оказал ему несравненную Христову милость и выслушал внимательно, сказав что-то утешительное в ответ. Утром вся губернаторская чета выдвинулась в сторону кафедрального собора. В этот раз ряды поредели, в них не было ни адмирала, ни альгвасила, ни падре Энрике. Со вторым Аделаида случайно столкнулась чуть ли не лбами, когда вошла через тяжелые ворота собора. Хуан встретил её в необычном обличии: в изящной черной сутане, с комжой в руках. — Вы были алтарником в детстве? — вместо приветствия спросила Аделаида. Это уже была их традиция: не здороваясь, переходить напрямую к делу или вопросу. — Помогал архиепископу в церкви Иосифа Обручника. Тогда я чуть не ушел в монастырь. Придется вспомнить молодость. — ответил Хуан, натягивая комжу с изысканным плетением на рукавах и подоле поверх сутаны. — В Толедо это считалось большой честью для рода, если отпрыск прислуживает Его Высокопреосвященству. Мне очень нравилось. Такое великолепие, и ты посреди него… Как будто небеса разверзаются. — пока он все это рассказывал, Аделаида расправляла плетение у него на подоле. Мужчина резко замолчал, развернулся и исчез в дверях ризницы. Зазвенел звонок к мессе. В этом году была особенно великолепна и величественна. Энрике, стоит отдать ему должное, всегда был хорош в этом. Нагнетании благоговения. Даже на корабле, на алтаре из гнилого стола писца гросс-бухов, он служил, как на алтаре собора Святого Петра. В общем, дух команды хорошо поддерживал. Настоящий папский прелат! Да все не делают почему-то… Аделаида заскучала. Жар свечей, густой ладанный дым и фигура альгвасила в нём утомляли и путали сознание. Шло первое чтение, второе, Символ Веры, Магнификат… Алтарник звенит первый раз. Тело Христово. Второй раз. Кровь Христова. Все благоговейно преклоняют колени. Наступает звенящая тишина. Капеллан наконец-то поворачивается к пастве, держа потир в руках. В церкви началось движение. Можно было подойти к причастию. Казалось, прошла вечность, когда причастилась губернаторская семья, люди важные, люди менее важные, такая гильдия, сякая гильдия. Дошли до алтарников, потом до францисканцев. Братья стройным рядом пошли к ступеням алтаря. Диего до последнего рассуждал, стоит ли подойти. Он даже к службе опоздал. Увлекся чинкой оградки… Аккуратно, насколько он мог со своим телосложением, проскользнул к незанятому месту на лавке. Зачем? Он не исповеданный, не готовый. Недостойный. Разве можно идти к чаше Господней недостойным? А как же апостол Павел? Боже, дал бы знак хоть какой-нибудь. Птичка бы пролетела, луч бы ударил светом. А, пусть ударит в Арсеньегру! А то стоит, надутый такой, гордости-то сколько. Взяли его прислуживать! Да если бы этим можно было привлекать женщин. Да не в моде такое, дорогой друг. Когда уже предпоследний причастник склонил колени, и Диего выдохнул, радуясь отрицательному ответу из небесной канцелярии, луч света пробил через витраж прямо на Хуана. Он поморщился, прикрыл лицо рукой, что испортило его благоговейную позу и альгвасил подал хоть какой-то признак жизни. Офицер вздохнул. Да что ж такое! Придется идти. Обещал ведь. Диего тяжело поднялся со скамейки и едва не упал. Он поковылял к алтарной балюстраде. — Пустите его. — буркнул Энрике, наблюдая за мужчиной с высоты нескольких ступенек алтаря. Невысокая фигура духовника в роскошном белоснежном орнате при свете свечей внушала действительно небесное благоговение. Он был похож на архангела Гавриила, в этом ореоле света и золота. Офицер преклонил колени и стал ожидать своей очереди, пока капеллан проходил с чашей мимо остальных причастников. — Подошел, надо же! — усмехнулся аббат, наблюдая за послушником из конфессионала, параллельно слушая исповедь очередной дамы, жены торгового начальника, о том, как она опять не сдержалась и не соблюла пятницу. — Да, сеньора, Господь говорит в своем слове… — он вновь повернулся к исповедующейся и участливо закивал. Диего ни разу за свое проживание в монастыре не подошел к чаше. Боялся он её или считал себя недостойным — понять никто не мог, но офицер делать это наотрез отказывался. Так и оставался без причастия очень долго. Исповедовать его тоже было невозможно: как, в письменном виде под печать? — Тело Господа Иисуса Христа да сохранит душу твою в жизнь вечную. — Энрике взял из чаши гостию и вложил в уста адмирала. Тот закрыл рот, долго, тщательно двигал челюстью, пережевывая пресный хлеб. Отсутствующий стеклянный взгляд Диего явно напугал капеллана, он задержался рядом с адмиралом, но Хуан настойчиво пихнул священника дальше вдоль балюстрады, чуть ли не навалившись на него. Адмирала накрыла неестественная волна внутреннего тепла с головы до ног. Он живо ощутил на своей коже бегущие мурашки. Когда он последний раз такое испытывал? В детстве, когда архиепископ Мадрида помазывал его и призывал Святого Духа на конфирмации? Хороший день тогда был. Даже отец, достав откуда-то последние остатки совести и уважения к церкви, пришел трезвый. Брат тогда держал свою руку на плече Диего, поручаясь за него перед архиепископом. Мать с отцом стояли рядом, склонившиеся перед Его Высокопреосвященством. Адмиралу тогда очень понравилось, потому что после церкви ему дарили подарки и подали хороший ужин. О чем еще было мечтать? Тогда еще было какое-то ощущение ветерка: приятное и легкое, оно облекло офицера и сразу же исчезло. Ему тогда сказали, что это сошел Святой Дух, как в день Пятидесятницы, и похвалили. Больше такого он не ощущал. До сегодняшнего дня. — Хлеб небесный дал Господь, дал в жизни вечной… — затянул приходской хор причастный гимн. Диего успел отметить про себя сильно фальшививший бас. Стоять. Он слышит. Слышит?! — Я слышу! — Диего, заливисто, громогласно засмеялся. — Слышу! Ангел мой, скажи что — нибудь! — он сжал её холодные руки в своих широких ладонях и прижал к своей груди. Аделаида в ступоре вцепилась в плечи адмирала и заплакала. — от громкого крика Энрике выронил чашу из рук. Золотой потир покатился по ступенькам, а гостии рассыпались. В церкви повисло тяжелое молчание, граничащее с ужасом. — Чудо. Настоящее чудо. — восхищенно пролепетал Энрике, пока алтарники носились и поднимали с пола гостии. Хуан встал где-то позади и с явным безразличием и недовольством наблюдал за разворачивающейся драмой, теребя кружево на рукаве комжи. — Кому ты молился? — Что? — переспросил адмирал, с непривычки плохо слышащий. — Кому ты молился? — Ну как кому? Вон, тут молитва, смотрите. — Диего начал лихорадочно листать засаленный молитвенник в поисках закладки. — Вот она где! Смотрите: Анима Кристи, Сантификат… — Сантифика, неуч. — буркнул капеллан. — Молитва Игнатия Лойолы. Считай, ты ему теперь обязан. Твой святой-хранитель. — Да, конечно, отгрохаю ему по приезде часовенку, вам же, церковникам, вечно денег мало… — буркнул Диего, с которого довольно быстро спал флер сентиментальности и святости, несмотря на шерстяной хабит, заботливо укрывавший его широкие плечи. Аббат высунулся из небольшого окошка конфессионала, когда услышал шум и грохот. Очень скоро вокруг него собрался братский совет. Богослужение было под угрозой срыва из-за внезапного Божьего чуда. — Все-таки достучался. «С рвением приступите к престолу благодати…». Нам всем стоит поучиться. — заключил один из братьев, наблюдая за радостным хаосом в церкви. — Капеллан не жилец, Антонио, облачайся и прочитай заключительный чин благословения. Хулио, соверши пурификацию сосудов, алтарники ждут указаний. Слава Богу, архиепископ приболел, он бы не пережил такого выходящего из рамок его разума духовного опыта, да еще и на высокой папской мессе. — вечно радостные братья-францисканцы тихонько засмеялись и рассеялись по алтарной части. Перед глазами прихожан замелькали коричневые хабиты. Остаток мессы прошел без происшествий. После заключительного благословения, процессия благоговейно, как умеют только испанцы, зашла в ризницу. Алтарная часть опустела, только легкий дымок от ладана носился в лучах солнца, пробивавшегося сквозь великолепные витражи. — Вы разве не рады, дорогой друг? — ехидно спросил Диего, остановившись в проходе. Альгвасил выходил из ризницы, на ходу стягивая с себя душную, прилипшую к телу комжу. В его жестах нельзя было не разглядеть истинное, крайнее недовольство, настолько резко он дергал за ворот. — Как же не радоваться, сегодня ведь такой прекрасный день. Господь благословил нас своей рукой. — процедил Хуан, натурально скрипя зубами. — Очень рад, что мой хороший друг выздоровел таким чудесным образом. — вот еще чего, а если де Очоа уже и сомн святых выручает, то это все, крах всем планам. И по соблазнению губернаторской дочки тоже. Диего басисто рассмеялся, глядя вслед альгвасилу. Он больше не чувствовал в себе желания даже разбить ему голову о близлежащий камень. Вот что с людьми монастырь делает! Оставшийся день адмирал только и делал, что прислушивался. Ко всему: к звону колоколов, столь желанному шуму моря, гулу праздника и веселым народным песням среди гуляний. Город гулял весь день, вечер и даже ночь, но злой аббат потащил Диего обратно в монастырь, и тому пришлось лишь закутаться в накидку и послушно придти к вечерне. Только теперь еще пришлось петь. В тот вечер братия поняла, что ему и не стоило начинать. Глубокая ночь покрывала капеллу монастыря святого Франциска. Лишь маленькая лампадка около дарохранительницы и тонкий луч лунного света пронзали изящные витражи окон, играя на кафеле. Диего, крадучись, вошел, аккуратно прикрыл дверь, преклонил колено. И застыл на пороге. Офицеру не спалось этой ночью жутко, настолько, что ни закрытые глаза, ни чтение занудного толкования Канонического права не смогли заставить его наконец уснуть. По венам билась клокочущая, кипящая жизненная сила, которую адмирал никуда не мог потратить. Давно он не чувствовал себя настолько хорошо и бодро, последний раз, пожалуй, лет десять назад. Диего склонил колени на генофлектории перед большой монстрацией со Святыми Дарами. Над ней, над алтарем, возвышалась роскошная алтарная картина мадридской кисти. Видимо, хороший патрон у этого монастыря, красота такая… Святой Франциск мягко смотрел с неё на адмирала, застыв в благословляющем жесте экстатического восторга. Святой бедняк из Ассизи… Баек про него Диего наслушался много откуда: с церковной кафедры, из уст капелланов, юродивых и чиновников, офицеров и матросов, умиленно рассказывающих об очередном великолепном чуде Франциска, как он разговаривал с волками или проповедовал сарацинам. Что могло подвигнуть богатого гуляку и весельчака сменить расшитый камзол на грубую робу? Продать все свое имение, отмахнуться от славы и восторгов, чтобы стать, по сути, юродивым. Скитаться по пыльным итальянским дорогам, спать под открытым небам, брести с парой таких же братьев, поверивших в светлый идеал. Pax et bonum. Мир и добро. Диего грустно усмехнулся. Как мы с тобой похожи, брат Франциск! Такой же ненавистный отцом, такой же блуждающий, да только не по дорогам, а по морям, когда-то веривший в светлые идеалы! Тогда еще хоть какие-то остатки божественной любви теплились в душе офицера. Теперь даже роба такая же. Удобная, кстати, мужчине она нравилась: мягкая и греющая, в неё было хорошо закутаться и бродить по бедным кварталам. Господи Боже, да знал бы только ты, как я ищу любви! — Если я говорю языками человеческими или ангельскими, но не имею любви… — жарко забормотал Диего. Как будто это поможет! Да что Бог знает, в этих мирских любовных делах? Не стоило бы ему самому этому поучиться… Понимать грешную душу, озаряющуюся искрой влюблённости, желания… Диего уловил краем глаза едва мелькнувшую тень. Адмиральское чутье подсказывало, что в ночном полумраке капеллы кто-то был. Кто? Вся братия спит и видит сон так пятый, только мужчине не спится. Шагов он не слышал, трещащей на легком ветерке робы — тоже. Ни проблеска от свечи, ни треска четок, бьющихся о бок. Тишина. — Кто здесь? Отзовись. — мужчина встал с генофлектория и оглянулся. — Это я. — из темноты дальнего угла, где стоял реликварий, в легком лунном свете появилось очертание женской фигуры. Но ему даже не нужно было смотреть. Он узнал этот голос. Это была она. Сердце Диего разорвало еще раз от закипающей глубокой нежности. Аделаида… — Как ты… — Меня пропустил один из монахов. Я прослушала чтение оффиция и осталась в капелле. Была уверена, что ты придешь. — Алелаида, сбросив капюшон темного плаща, открыла Диего свое лицо. Какие глаза… Офицер готов был умереть на месте, у её ног, не выдержав щемящего от любви сердца. — Боже мой, уходи отсюда. — мужчина отвернулся, сложив руки на груди, как будто стараясь от неё закрыться. — Если аббат увидит нас, будет большой скандал. — Я не уйду. — офицер начал злиться. Он сжал кулак, готовый обрушиться своим нравоучениями и саркастическими ремарками, своей неудовлетворенной ревнивой натурой, болью, страданием. Был готов начал кричать, начать требовать, начать командовать. Делал шаг, следующий, она в ту же секунду делала шаг навстречу, и еще, и еще. Подняв руки для грозной декламации, он вдруг распростер их. Диего вцепился в её хрупкие плечи, прижал к груди, крепко, насколько мог, что казалось, сейчас она сломается. Аделаида не сопротивлялась, и притянула его голову к себе. Они слились в поцелуе. Слезы намочили францисканский хабит, исцеляющие слезы прощения… Это была любовь. И что бы они друг другу не говорили, как бы не ранили, не рвали сердца, сейчас все было забыто. Диего дёрнулся, тяжело всхлипнул, и продолжил поцелуй, держа хрупкую девушку в своих объятиях. Бежали секунды, шли минуты. Не хватало воздуха. Как будто огонь всепоглощающей любви перекрывал кислород. Все, хватит! Многолетний груз, давящий на плечи, уменьшался, уменьшался, становился легче. Пока не исчез совсем. Адмирал отстранился, улыбнулся, и лишь кротко поцеловал её еще раз, в лоб. Лишь дрожащие руки могли подсказать, что что-то было. А что это было? Это была любовь. И свидетелем ей был лишь улыбающийся святой Франциск, взирающий с алтарной картины, и Бог. Через два дня аббат командировал адмирала обратно в губернаторское поместье. Диего написал на имя архиепископа Санто-Доминго прошение об оставлении монашества, размашисто его подписал и на радостях донесся на Аттиле до резиденции за полчаса, чуть не сбив пару местных жителей. Жизнь начала снова налаживаться. Губернаторский дворец оживился. Вернувшиеся к Диего жизненные силы, казалось бы, вернули и губернатора с небес страданий на землю. А за ним всех остальных. Свет надежды забрезжил в витражных окнах домашней часовни. Адмирал был рад вернуться на свое место. Он мог сидеть часами на веранде, пить кофе и курить сигару, подставляя лицо морскому бризу, а потом ездить на лошади, посещать галеон, просто гулять. Дорогая невеста его шарахалась. То ли из-за еще неустоявшегося статуса бывшего послушника, то ли с непривычки. А ведь он скучал. Так хотелось наговориться, до самой ночи, восполнить свою нехватку человеческой коммуникации. Узнать, как у нее жизнь, в конце концов. Но она не приходила, и хоть Диего ждал заветного стука в свои покои каждый вечер, ничего не происходило. Но в этот раз адмирал решил не давить и не завоевать, а спокойно ждать. Сколько ей потребуется. Однажды он все-таки не сдержался, и постучал в комнату Аделаиды. После приглашения войти, мужчина ввалился внутрь и облокотился плечом на колонну, сложив руки на груди. — Ты что от меня шарахаешься, как от прокаженного? Глухой я тебе нравился больше? — девушка натурально испугалась. Глаза, как у олененка, да что ж она его так боится! То на шею прыгает, то бегает по всей резиденции. Черт поймёт этих женщин! Диего резко себя одернул. Ты старше, а она молода и чересчур эмоциональна. Твоя задача разбираться и учить. Так вперед. — Все это очень… Сложно. — Что сложного? Выкладывай. — Диего аккуратно присел на край кровати, оказавшись спиной к ней. — Диего, я… Я была с другим мужчиной. И против тебя… Я не знаю что… А я скрывала… — адмирал обернулся и посмотрел на нее, у которой слезы уже рекой текли по красивому тонкому лицу, так снисходительно и без тени удивления, что, казалось, Аделаида этим даже оскорбилась. Диего вздохнул и присел ближе, плечом коснувшись её. — Если я выгляжу как идиот — то это не значит, что я им являюсь. Первое правило. А стратегию я хорошо учил, можешь поверить мне на слово. И про твоего дружка я знаю. И как вы в шахматы играли, тоже. Я бы тоже в такие поиграл. — — И ты? Ничего мне не сделаешь? — Солнце мое, я мог бы разорвать этого щенка на потеху самому себе прям сегодня, наблюдая, как ты страдаешь по своему дорогому любовнику и упиваться этим всю оставшуюся жизнь. А потом и тебя. — Аделаида испугалась ровного, повседневного тона этих слов. — Но не все же мне быть последним мерзавцем. Я таким не рождался. Меня таким сделали. — Но, почему… — Почему я тебя прощаю? Ну потому что меня Бог простил. К тому же… А-а-а… Нет, неважно, забудь. — Диего тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и опять отвернулся. Он смотрел куда-то долго, сосредоточенно, в сторону моря, гор, неба… — А письмо… — Письмо, письмо. Ты думаешь, я не знаю, что меня хотят забить, как кабана на охоте? Сильных никто не любит. За мной бегает половина мадридского двора, все смерти мне желают. Да не получится. Еще их всех переживу. Жуткие люди. — Диего прочистил горло, которое предательски запершило. — Так они меня и подсадили. Молодой был, дурной. Да только бросить все не мог. Уже было поздно… Резкий отказ — я умру от ломки. Медленный — я могу в любой момент сорваться. Умереть в тумане галлюцинаций уже не звучит такой плохой идеей. — на этом Аделаида разрыдалась еще сильнее. Диего растерянно мял ворот рубашки, не зная, что сделать. — У тебя есть два варианта — ты можешь выбрать меня и помочь убрать с хвоста этих дворцовых клопов. А можешь вместе со своим дружком меня сгноить. Выбор за тобой, я не буду осуждать тебя. Каждый борется за свое место под солнцем. Это справедливо. — Да как ты можешь такое говорить…? — Боже ты мой, да что делать! Адмирал откровенно не понимал, как успокаивать рыдающих женщин. Тем более, рыдающих из-за него. Мужчина пересел на стул в углу, возле распахнутого окна, и закурил. — Мне-то что? Жить уже как-то и не хочется. За месяца своего вынужденного монашества я стал фаталистом. Даже в таких как я можно убить жажду жизни, как видишь. — Диего стряхнул пепел с сигары и опять затянулся. — Видишь, меня уже даже это не радует. Год назад бы пищал от восторга. Если мне суждено умереть — я приму это как данность. Падре меня не понимает, все бормочет, «всегда радуйтесь», «уныние — грех». И никогда не понимал. А ты, как собака — все понимаешь, а сказать мне не можешь. Молодая потому что. Да что вам, женщинам, сиди, да платочки вышивай муженьку. Боже мой… — на последней фразе Диего всхлипнул, и Аделаида упала на кровать, тихо всхлипывая. — Ты все это знал и молчал…? — Правило второе: никогда не дай врагу понять, что ты знаешь его планы. — А взрыв? — Взрыв… Тут они сыграли по-крупному. Почти убили. Аплодирую. — Аделаида нервно сглотнула. — Операция, достойная эполет. Жалко, не рассчитали! Но близко, близко. — адмирал устало опустился по спинке кресла и прижал подбородок к груди, как будто пытаясь спрятаться. — Хорош у тебя женишок, а? Иди. — фыркнул Диего, пугливо проведя рукой по спине Аделаиды. Она в первый раз чувствовала, как тяжелая рука адмирала дрогнула в какой-то неуверенности и… нежности? — Думай, потом расскажешь, что надумала. Она могла разглядеть его лицо при свете. Как же он постарел! Она больше не могла. Это надо было решить сейчас. — Диего. — он резко развернулся к ней. — Я заплатила за организацию взрыва. — Зачем. — все. Это его добило. Офицер не мог пошевелить рукой, а грудную клетку как будто зажало в тисках. Тяжело дышать, очень тяжело. Хочется разрушения, хочется гнева, хочется причинить за это боль. Старый добрый ветхозаветный принцип. Но с его уст срывается лишь это слово. Кротко, тихо. Зачем? Аделаида, зачем ты добиваешь и так уже лежащего воина? Диего пошатнулся и продолжил. — Ты настолько меня ненавидела, что положила в землю по крайней мере десять человек? Настолько, что спала с этим лысым ничтожеством? Настолько, что изуродовала мое лицо? За что? — Я боялась самой себя. Но ты меня никогда не простишь! Уезжай отсюда! Или убей меня прям здесь! Я это заслужила! — Аделаида бросилась в пучину истерической агонии. Она рыдала, кричала, падала и опять вставала. Было трудно дышать. Диего стоял неподвижно, стеклянным, безразличным взглядом наблюдая за ней. — Я никуда не уеду. — его голос, бархатистый и спокойный, но в то же время властный, вызвал у нее мурашки и заставил замереть. — Я знаю, что я должен тебя простить. Но я не могу сделать это сразу, прямо сейчас. У меня нет на это душевных сил. — в стальных глазах адмирала заплескалось какое-то священное спокойствие, он смотрел на нее мягко, с прищуром, как старый исповедник смотрит на очередного грешника, вздыхающего в конфессионале, зная, что Господь все равно его простит. — Мне нужно время. Рана не затягивается за секунду. Для этого должен пройти как минимум месяц. — И что мне делать? — В первую очередь, перестать от меня бегать. Во вторую — наконец-то стать моей женой. Перед Богом. Довольно с меня этого фарса. Аделаида, я твой будущий муж. Я буду с тобой, буду тебя защищать и научу тебя всему. В конце концов, я тебя люблю. — она подняла на офицера глаза, когда он так же кротко говорил все то, что лежало у него на сердце. Она первый раз видела его таким. И что-то в глубине души заставляло ее трепать и слушать адмирала. — Я прощаю тебя и свидетельствую перед Господом Богом об этом, во имя Отца… — рука Диего начала чертить над её головой крестное знамение. — И сына… — рука в благословляющем жесте пошла влево. — И Святого Духа. Он её простил. И божественный мир его любви пришел в душу Аделаиды. Два звена этой цепи уже были починены. Аделаида бросилась к нему в объятия. Диего обхватил её за плечи и почти по-отцовски поцеловал в висок. Все, что она видела — его мягкую, смешливую улыбку из-под усов. — Диего де Очоа, за оставление монашеских обетов вы наказываетесь согласно каноническому праву невозможностью год приступать к таинству святого Причастия… Ладно, полгода. Ну хорошо, два месяца. Да простит меня Господь. Думаю, Он все поймёт. –обычно подобные слова произносились с особым, пугающим завыванием, но сегодня архиепископ говорил это крайне кротко и доброжелательно. Диего довольно быстро снял с себя накидку, развязал францисканский пояс с тремя узлами, отдал розарий и пилеолус. Потянулся к пуговицам хабита, под которым оказался надет его парадный, жемчужного блеска жилет, и свежая рубашка. Аделаида поднесла ему мундир, который адмирал не без радости натянул на свои осунувшиеся плечи. На монастырской диете он здорово схуднул, что даже ребра начали четко проступать. — Можешь меня поздравить, целибат в моей жизни окончен. — Диего обнял невесту за талию и широко улыбнулся, глядя на нее сверху вниз. Архиепископ тактично отвернулся и принялся занимать себя рассматриванием своего же кабинета. — На тебя только что наложили церковное наказание. — Меня это не особо расстраивает, да простит меня Его Высокопреосвященство. — архиепископ усмехнулся и махнул рукой, показывая, что, мол, я не обижаюсь. Диего вновь рассмеялся. Она видела в его глазах море. Она вновь увидела в его глазах жизнь.