Будь что будет.

      Ди уже четыре месяца симпатизировал его отец, совсем не в семейном плане, что пугало мальчика, и не давало оставаться с тем наедине. Его завораживало спокойствие, сдержанность и манеры отца, а так же… Грубость. Да, она явно была в списке любимых черт родителя, и не на последнем месте. Он пытался сблизиться с Глэмом, убрать всю эту дистанцию между ними. По началу у него даже получалось, и они начали больше разговаривать, относились друг к другу с большим нисхождением, нежели неприязнью и агрессией, как это было раньше. Всё свои переживания и мысли парень записывал в неприметную тетрадь, которую прятал в тумбе у кровати, в самом нижнем ящике, под всеми остальными тетрадями и блакнотами, чтобы если и искали, но нашли как минимум не сразу. Он постоянно пытался проверить себя, есть ли у него реальные чувства, а не просто ли проклевывается его недолюбленность со стороны отца, появившаяся ещё лет в 11. Да. Он любил Себастьяна. И не обычной любовью. Глэм в свою очередь моментально заметил что с Ди происходит. Не просто же так, обычно агрессивно и подавлено настроенный подросток, всё чаще и чаще старался контактировать с ним, предлагая помощь или изводясь от желания обсудить что либо совсем не важное. Но музыкант тоже не был так прост, ему в каком-то плане было приятно это, и он подыгрывал ребёнку в попытках вернуть тёплые отношения, как когда-то в детстве. Но понимал, что это только подогревает внутри сына желание делать больше и больше вещей, не подобающим негласному семейному кодексу. Каждая ссора разбивала всё это в пух и прах. Поскольку оба не могли долго сдерживать агрессию, и выдавали колкие шутки, язвили, хамили друг другу. Ну, яблоко от яблони, что уж здесь скажешь.

***

Отец уже давно всё для себя решил. Он нашёл дневник сына, и уже обо всем знает. Внутри него бушевало приятное тепло, в перемешку с тысячами вопросов, что говорило лишь о взаимной семпатии. Но изменения не были видны невооружённым взглядом, мужчина умело скрывает эмоции почти всю жизнь, и здесь это очень ему помогало. И вот, он нависает над своим собственным сыном вжимая того в кровать, наблюдает за его ошарашеным, и на удивление милым личиком. — так тебе приятнее со мной говорить? — более спокойно и тихо чем ранее сказал мужчина, наблюдая. Подросток не понял таких токних рофлов, и залился краской, после чего тихо подал голос. — п-пап… — он подвинул руку к руке отца чтобы, видимо, выбраться, но его руку перехватили и прижали к кровати. — что ты делаешь?!.. — то ли испуганно, то ли смеясь протороторил парень глядя на родителя. Глэма бросило в жар. У Ди по щеке покатилась слеза. Он моментально сел на изначальный край кровати, продолжая наблюдать за сыном и конечно же понимая, что испугал парня. Ди тоже присел, и не пролив больше не капли слез, уставился куда-то вперёд себя, видимо судорожно обдумывая что-то. Почему «судорожно»? Да потому что парень очень явно нервничал. Невольно сжимал в кулаке простыню, пытался хрустеть пальцами, да так, что аж костяшки белели. Прошло около минуты, и подростка ну просто прорвало, по другому не скажешь. Он начал рассказывать отцу обо всем, о том что в школе до него время от времени докапываются, что он устал от всего, от того что отец не замечает его и не воспринимает в серьез, от того что к Хэви относятся в разы добрее и терпимее чем у нему, что он безумно любит отца больше трех месяцев и надеется на взаимность, всё. Родитель же внимательно слушал, изредка кивал и наблюдал за активной и сильно нервной жестикуляцией ребёнка, за тем как изредка по его лицу стекали горькие слезы… Он в момент тоже осознал, что ему нравится его сын. Это чувство ни с чем не спутаешь, испытав его однажды. Когда Ди закончил истеричное повествование, отец приблизился к нему, и крепко обнял. Это не было прошлым, не в коем случае. Глэм сделал это скорее бессознательно, пытаясь успокоить ребёнка, и показать ему свои ответные, тёплые чувства. Подростка это в некотором смысле озадачило, но он с охотой вцепился в рубашку отца, прижимая того к себе, при этом начиная плакать только сильнее, упираясь лицом в грудь Себастьяна. Эти объятия длились долго. Глэм гладил Ди по спине, и говорил как любит, ценит и боится потерять, пытаясь успокоить, но при этом не солгав ни про что. Как только подросток успокоился, он отстранился от отца, посмотрел ему в глаза, робко кладя руки тому на плечи. Родитель дал молчаливое согласие на то, что хотел сотворить Ди, и провел рукой по веснушчатой щеке парня. Парень так же робко и аккуратно приблизился к лицу Глэма, и тот поддался вперёд, сплетая их в нежном, приятном, и выражающим все их чувства поцелуе. Они оба наслаждались этим, прижимаясь друг к другу, и с каждой прожитой секундой углубляя поцелуй, при этом оставаясь аккуратными, в попытке не спугнуть друг друга. Но это продолжалось не долго. Прошло около двух минут, они оба запыхались, и старший предпринял довольно опасное решение. Он медленно опустил Ди на подушки отвлекаясь от первого поцелуя, чмокнул сына в висок и оставляя мокрую дорожку нежных поцелуев спустился к шее подростка. Тот томно вздохнул и обнял отца прижимая к себе. Глэм не сдержался и слегка прикусил бедную кожу подростка, от чего тот промычал что-то невнятное. — мх, пап. — он отвернулся в сторону, будучи очень смущенным поведением отца, да и своим тоже. Себастьян отстранился от шеи парня и навис над ним. Снова. Он оглядел парня, и его взор остановился на бугорке штанов Ди, он невольно приподнял уголки губ расплывшись в наверное, больше довольной чем похотливой улыбке. Сам же Ди, естественно это заметил. — п-прости, я пойду. — от паники парень забыл что находится в своей же комнате, и вскочил с кровати ринувшись в ванную, что ему дали сделать, хотя могли и оставить рядом с собой. Глэм усмехнулся, и вышел из комнаты следом. Направлялся он в свой кабинет, чтобы осмыслить всё это, и, тоже избавиться от прилива крови совсем не туда, куда хотелось бы.