вода кипит

Ночь летней знойной духотой давит на горло, бьёт по голове и пульсацией останавливается в районе затылка. Антон закрывает крышку ноутбука, слепящего его последние полчаса, — сидел без света, и идёт к балконной двери, отчего-то закрытой. Работать на кухне ему давалось лучше, чем где-то ещё. То ли тикающие часы, оставшиеся после прошлых хозяев, то ли гудящий холодильник помогали погрузиться в монотонные змеи чёрных букв на экране. Глаза болят. Антон трёт их средним и указательным пальцами, но это не помогает. Вылетает лишь широкий зевок, а сонливость распахивает липкие объятия. Хочется принять душ и запрыгнуть в чистую постель, приятно растянуться под мягким пледом, последний раз посмотреть на время и отключиться до обеда. Антон разглядывает приевшийся двор, перекатывая в голове мысль про отключенную воду. Уже начинает светлеть. Антон проводит пальцем по пыльному стеклу балконной двери, хмыкает и открывает ту настежь. Когда Антон достаёт пузатую кастрюлю, дышать становится легче. Вскипятить столько — дело не быстрое, Антон заторможенно моргает и решает, что игра стоит свеч. Он открывает газ и чиркает спичкой. Тушит парой резких движений руки и смотрит на сине-фиолетовый огонь. С проблесками оранжевого. Пахнет дождём. Это оседает явным запахом по всей кухне, будто кто-то обрызгал её духами. Не жалея вылил треть флакона. Но от этого не тошнит, не хочется спрятать нос в воротнике или длиннющем шарфе. Антон опускается на икеевский стул возле стены, цепляет пальцами небольшой блокнот и открывает страницу по ленточной закладке. Собственные буквы, написанные от руки, плывут и прыгают по линованным строчкам. Рабочие пометки кажутся детской записью. В углу страницы красуется жирная спираль, обведённая несколько раз. По краю ползёт цветочная лоза. Антон думает, что это похоже на ромашки, — раскрасить жёлтым текстовыделителем серединку и точно будут, — и неважно, что растут они совсем иначе. Что-то подобное должно разбавлять скучную реальность. Птицы срывают голоса, пытаясь что-то спеть. Антон не Белоснежка и даже не орнитолог, чтобы понимать их оперу. С детства в нём закладывалась любовь к ночи. А сколько рассветов он встретил за свою жизнь. Разномастных, из окон квартир и на крыше, через мокрое стекло машины и лёжа в украденной тележке. Антон вспоминает столько, сколько получается достать с задворок сознания. Самый яркий, конечно, из Италии. И дело не в цвете неба. Просто в тот момент было настолько хорошо, что это запомнилось приятной кляксой. Он достаёт много моментов, раскладывает их несуществующие снимки перед собой и улыбается. А вода даже не подаёт признаки кипения. На кухонном столе всегда есть блок с маленькими листочками и пара ручек. Антон цепляет верхний, бледно-оранжевый, и гнёт его длинными пальцами, складывая кривошеего журавлика. Тот отправляется в компанию розовой лягушки и двух корабликов — такого же бледно-оранжевого и жёлтого. Кинув пару быстрых взглядов на кастрюлю, он встаёт, шаркая тапками на балкон. Пачка сигарет, как всегда, лежит возле пепельницы, которой служит банка из под кофе. Там же цветастая зажигалка. Непонятный хлам делит с ним территорию. Старые лыжи, грязные тряпки, куча банок и набитых пакетов. Антон иногда разглядывает их, пытаясь понять, что может быть внутри, но никогда не заглядывает. Иначе своеобразная игра со своей фантазией потеряет смысл. Да и не хочется разочаровываться в своих экстрасенсорных способностях. Он курит, упёршись локтями в балкон. Смотрит на спящую улицу, небо в грязно-синих тонах, единственного идущего по дороге кота. С ободранным ухом, но очень гордым видом. Когда возвращается, то кажется, будто улица забралась в квартиру. Больше нет духоты, слышен ветер, запах дождя становится сильнее. Арсений вплывает на кухню сонно и медленно. Переставляет босые ноги, водит рукой перед собой, чтобы не наткнуться на что-нибудь. Антон замирает у холодильника, не решаясь что-то сказать. — Ты чего не спишь? — спрашивает Арсений, когда замечает его. — Жду, пока закипит вода. А ты? — Попить встал. Он наливает себе в чашку из пятилитровой бутылки и пьёт, примостившись у раковины. Антон сдвигается с места, шуршит тапками, тормозит у плиты и возвращается на свой стул. Руки в этот раз занимает кручением браслетов на своих запястьях. Надевает их, даже если не выходит из дома. Не в таком большом количестве, конечно, но когда совсем без них, то ощущается неприятная пустота. Излишняя открытость перед миром, хотя это даже не амулеты, а у Антона нет проблем с социализацией. Арсений всегда тихий, с аккуратными движениями и еле слышными вздохами. Антон любит на него смотреть в разных обстоятельствах. Когда тот сосредоточен на работе или смотрит напряжённый фильм, когда радостно разбирает пакеты, выискивая сладкое, и когда в полу-сонном состоянии пьёт воду, иногда останавливаясь, чтобы бездумно посмотреть в чашку. — Скоро спать собираешься? — спрашивает Арс, пытаясь продрать глаза. — Помоюсь и приду. Иди обратно. Но Арсений не уходит. Откладывает чашку и шлёпает к нему, останавливаясь ровно напротив. Антон разводит ноги, позволяя встать между них и быть ещё ближе. Он без подтекстов кладёт руки на чужие бёдра и слабо поглаживает большими пальцами. Внутри что-то приятно отзывается, заставляя улыбнуться. — Ну ты чего? — как у ребёнка спрашивает Антон, запрокидывая голову. — За тебя волнуюсь. — Всё нормально. Я правда скоро приду. Такой Арсений всегда трогательный, касается медленно и порой говорит бессвязные вещи. Это всё находит отклик меж антоновских рёбер. Обвязывает ниткой и греет, как соскочившие со спицы петельки. Они молчат. Слишком уютно. Потому что им есть, что сказать, но сейчас это неважно и ненужно. Иногда нужда в диалогах отпадает. Всё говорят действия и взгляды, громкость и частота дыхания, неосознанные наклоны ближе к человеку и замирающее сердце. Сколько бы времени ни прошло, у Антона всё как в первый раз. Утро начинает ощущаться. Есть у него свои частицы, касающиеся тебя. Помогающие не застревать в минутах. Арсений запускает руку ему в волосы. Гладит спутанные пряди, обросший затылок, пробегается пальцами за ухом. Антон улыбается широко, довольно. Пытается мурлыкать, но не выходит, так что он довольно шкребёт чужой бок, забравшись под растянутую футболку. Арсений улыбается тоже. Какая-то личная романтика летает в воздухе. Возникающая только между двумя и не похожая на что-то остальное. Со своим ритмом стука сердца и подрагивающими пальцами. На улице проезжает машина. Антон отвлекается на это, поворачивая голову к балкону — всё слишком хорошо слышно, и порой это даже пугает. У Арсения на голове милый беспорядок. Антон жестом просит его нагнуться, чтобы пальцами причесать пару вставших прядей. Арсений закрывает глаза, подставляясь под все манипуляции. Замирает, когда рука гладит его щёку, мелко целует запястье. Антон теряет вздохи, смотря за этим щенячьим взглядом. Не удивится, если у него в зрачках прыгают сердечки. Или кружатся над головой. И птицы теперь создают уникальную фоновую мелодию, которая больше не повторится. Вода в кастрюле начинает проявлять первые пузырьки. Антону думается, что на самом деле её греет восходящее солнце, а не горящий газ. С ним конечно шутки плохи, но иногда кажется, что со своей задачей он совсем не справляется. С одной стороны Антону хочется, чтобы крышка показательно подпрыгнула, оповещая о температуре воды. С другой — этот момент запечатлить бы и на плёнку, чтобы всегда была возможность проиграть. В действительности или сознании — неважно, лишь бы всегда был такой яркий и живой. Арсений целует его в раскрытую ладонь, а потом выпрямляется. Водит пальцами по линиям жизни. Это приятно-щекотно, Антон мелко вздрагивает, переводит касание в замок из пальцев. Мило до ужаса, до сахара на зубах, и, казалось бы: ему такое не особо нравится, но сейчас всё правильное и нужное, что даже нет желания портить момент словами. Лишние звуки мешают, забивают голову и не дают чувствовать в полной мере. Если закрыть глаза, то можно потерять себя в пространстве, но Арсений наклоняется снова, и Антон ждёт его дальнейших действий. Он согласен на всё. Доверяет так сильно, что это отдаёт собачьей привязанностью. Позволяет делать с собой, что угодно. А Арсений и делает. Какие-то до ужаса приятные вещи, от которых тебя будто разрывает на куски, и этот контраст безумно бьёт в голову, заставляя тянуться ближе и просить ещё. Арсений целует в лоб, куда-то в перекладину носа, задерживается на щетинистых щеках и наконец-то находит губы. Он целует мягко, почти лениво. Так под стать наступающему утру. Антону кажется, что он стреляется электрическими разрядами. Несильными, которые обычно появляются зимой. Электризуется весь, излучает магнитное поле, притягивающее Арсения, и вот они в таком положении, просто целуются на кухне в рассвет. Хлопает дверь подъезда, знакомо пищит домофон. Это не мешает. Складывает картинку утра. Реальности, отчего-то слишком хорошей именно сейчас, что даже дышать трудно. А мысли в ком. Не нервный, когда ты не можешь ничего выловить, а статичный, где можно разглядеть лишь с краёв. Так гулко стучит в горле, что Антон касается своей кожи, громыхнув браслетами. Арсений смотрит на его руки, обхватывает пальцами сначала правую. Аккуратно, как ему свойственно, гладит выпирающую косточку, обводит большим пальцем, касается губами. Антона начинает морить как на солнцепёке, и он ёрзает на стуле, чтобы немного прийти в себя. Его браслеты, один за другим, образуют кучу на столе. Арсений снимает их, слишком много раз скатываясь в тактильный контакт. У последнего мучается с застёжкой, но в итоге справляется, победно хмыкнув. Кольца стаскивает медленно, не как Антон — резко снимая их с пальцев, гремящей кучей водружая на стол. С голыми руками, вот так, перед Арсением, Антон не чувствует себя странно. Не хочет спрятаться или трогать свои запястья, по привычке проверяя наличие украшений. Теперь он гладит чужую выпирающую косточку, перебирает пальцы, целует костяшки. Несильно прикусывает кожу у большого пальца, на что Арсений тихо смеётся. — Не задерживайся долго, — просит он, наклоняясь, чтобы коротко клюнуть Антона в губы. — Я быстро. Вода кипит.