Позволь мне коснуться тебя

      Похоже, это была и вправду не лучшая из идей, если не самая необдуманная из всех, что в последние недели приходила в голову: прямо сейчас, сидя в кресле и беспокойно дожидаясь психолога, Питер засомневался в острой необходимости посетить его. С чего бы вдруг? Раньше и без него ведь прекрасно обходились. Может, просто стоило на некий неопределённый срок взять тайм-аут, пустить всё на самотёк, а дальше будь что будет? Не торопиться, как сейчас, а всего лишь навсего взвесить все «за» и «против», молча обдумать происходившее, никого не вмешивая.       Но сколько бы Питер ни вразумлял самого себя же, ни убеждал в правильности собственных действий, ему по-прежнему казалось, будто он действует втихаря за спиной человека, доверявшему ему, ни в чём таком не подозревая. Вот только поговорить с этим самым человеком о том, что так гложило в последнее время, не хватало ни сил, ни смелости. Ну и куда всё это делось, где те бесстрашие и мужество, когда так необходимы?       Он не поймёт. Тони точно не поймёт, хоть и, как обычно, сделает вид, что это вовсе не так. И где-то в глубине души посчитает Питера слабохарактерным, бессильным, ни на что негодным пареньком, что переживает и обмусоливает воспоминания давно минувших дней. Тони ведь сам бесконечно твердил, что прошлое остаётся в прошлом, далеко позади, разве не так? Какую боль бы оно ни причинило, со всего размаху сбив с ног, нужно было суметь встать и двинуться вперёд. Несмотря ни на что. Но…       Мишель Симонс, невысокая, хрупкая и на вид добродушная, располагающая к себе женщина средних лет, не заставила себя долго ждать: она тихо вошла в уютно обставленную, светлую комнату — личный кабинет, где принимала своих пациентов. Кротко улыбнувшись Питеру, она пожала его протянутую ладонь в знак приветствия, и спокойно расположилась в кресле напротив него, поправив съехавшие вниз очки и крепко сжав в тонких изящных пальцах шариковую ручку. Приготовившись поговорить и вести заметки о собственных наблюдениях, Мишель наконец любезно обратилась к Питеру:       — Ну что же, начнём?       И вот она заявила о себе тотчас же, подкравшись совсем незаметно, и будто беспощадно ударила под дых, вышибив из лёгких весь воздух, которого и так катастрофически не хватало. Чертовски угнетающая, сковывающая и сгибающая пополам тревога. Паника, точно, она самая, всепоглощающая и наводящая безмерный ужас. О да, это был действительно опрометчивый поступок — обратиться за помощью к постороннему человеку, и неважно, что он — квалифицированный специалист. О наболевшем стоило бы высказаться родному человеку, но упрямство и своенравие шли впереди планеты всей и брали своё.       — Питер Паркер, я рада встрече с тобой, — невозмутимо повторила Мишель, возвратив молодого пациента в реальность. — Кстати, можешь называть меня по имени или просто…       — Буду называть вас миссис Симонс, — завершил за неё Питер, немалыми усилиями стараясь подавить в себе мешавшее ему назойливое беспокойство.       — Прекрасно, договорились, — в ответ улыбнулась Мишель и без промедления приступила к работе. — Питер, я узнала о тебе совсем немного, прошлого раза, конечно же, было совсем недостаточно, чтобы понять, каково твоё текущее состояние в целом. Обычно, поговорив на консультации с будущим пациентом, я с ходу обнаруживаю некоторые мелочи, даже самые незначительные: они проскальзывают в мимике, жестах, манере речи. А ты держался довольно... хорошо.       — По мне и не скажешь, что меня всерьёз может что-то беспокоить, — произнёс Питер. — Я знаю.       — Но здесь ты можешь рассказать мне абсолютно всё: тут тебя не осудят, не посмеют взглянуть косо и ни в чём не упрекнут. Мы не на каком-то там допросе, и я не дотошный прокурор, а ты — не мой обвиняемый. Кроме того, наша беседа конфиденциальна, и, самое главное, основана на доверии и понимании. Можешь расслабиться и чувствовать себя как дома. А я, в свою очередь, помогу тебе всем, чем только смогу, ведь моя задача состоит именно в этом.       — Я и не сомневаюсь в вашей помощи, миссис Симонс, нисколько. Так бы я никогда к вам не обратился, сложись всё иначе. Но…       — Но?       — Я понятия не имею, с чего начать, — признался Питер и опустил растерянный взгляд на свои предельно напрягшиеся руки.       Всё дело заключалось в дяде Бене. С него-то вся эта неразбериха в замученной ненужными многочисленными предположениями голове и началась. Лет пятнадцать назад, если уж быть точным, когда Питеру едва стукнуло каких-то восемь. А может, все эти значительные изменения в нём появились гораздо раньше, и дядя Бен тут и вовсе был не при чём?       Ещё будучи совсем малышом, он ощущал этот леденящий душу холод и безразличие, всякий раз так невзначай, мимолётно проскальзывавшие между Мэй и Беном, когда они все трое собирались вместе и ужинали за одним обеденным столом, молча и неспеша. Это недопонимание и с каждым днём разраставшуюся между ними пропасть невозможно было утаить от мальчика, как бы оба взрослых усердно ни старались. Но что на самом-то деле произошло тогда? Мэй Паркер уличила супруга в неверности и, возможно, в чём-то ещё нехорошем, но стремилась никогда не показывать при малолетнем племяннике собственного недовольства и очевидного смятения. Но до конца ли ей удалось справиться с этим?       — Моё богатое… хотя нет, не так. Моё воспалённое воображение порой приносило больше тягот и всякого рода проблем, миссис Симонс. Оно стало для меня чем-то вроде наказания, в последствии которого я живу одними навязчивыми, бредовыми мыслями, страдаю от паранойи и ищу во всём подвох, даже там, где его нет.       — Что же стало основной причиной ухудшения твоего состояния? — задумчиво спросила Мишель, не отрывая от пациента своего пристального, изучавшего взгляда. — А именно, какой эпизод из детства, по твоему мнению, сильно повлиял на тебя?       — Я не могу… — Питер запнулся, словно попал в тупик, понимая, что пути назад больше нет. — Я не могу отделаться от чувства вины, от ощущения, что это я убил дядю Бена.       — Боже, Питер…       Кажется, в тот роковой вечер они поссорились. Или всё-таки нет… Просто так говорили на повышенных тонах, тем самым разбудив племянника, мирно засыпавшего в соседней комнатке? Разыгравшееся воображение разрисовывало перед глазами мальчика яркие картинки самых страшных событий, которых, возможно, на самом деле и не происходило. По крайней мере, его так упорно убеждала тётя Мэй. Никакой ссоры, просто взрослые поспорили о чём-то несущественном, а дядя Бен её не так понял, но домой вернётся он вот-вот, совсем скоро. А что же насчёт того звука, напомнившего звонкую пощёчину? Питер многого не видел, боясь войти в гостиную и быть пойманным врасплох. Стать очевидцем чего-нибудь неотвратимого… Но и тут тётя Мэй попыталась успокоить раздосадованного малыша. Он всё твердил ей без умолку, что неужели родной дядя позволил бы себе подобную гнусность, подняв на неё руку? Да как он посмел, как он вообще так мог поступить с ней? Но Мэй была непреклонна, решительна и боролась, нет, не с Питером, а с его нездоровой, бурной фантазией, делающей ему невообразимо больно по сей день.       — Что ты такое говоришь, Питер? По твоим словам, твой дядя погиб, будучи нетрезвым за рулём автомобиля. Это он не справился с управлением, поэтому и врезался в фургон. Так ведь? А значит, здесь точно не твоей вины, сынок.       — Я желал ему смерти, миссис Симонс, — осипшим голосом ответил Питер, всё ещё продолжая избегать зрительного контакта. Признавать такое, да ещё и вслух, было тошно и невыносимо. — Бывали дни, когда я не хотел, чтобы он возвращался домой, никогда. Представлял себе, как он просто исчезает из нашей с Мэй жизни и его больше не будет. Я ненавидел его за то, чего он не делал, как говорила она… Но я был не уверен. Я и сейчас не уверен… Но нельзя было о таком думать. Нельзя!       — Питер, всё хорошо, — Мишель отложила блокнот в сторону и обратила на себя внимание. — Взгляни на меня и просто послушай: ты думал об этом не всерьёз, сгоряча. Мы все так делаем, когда на кого-то сильно обозлены, хотя не должны, но на то мы и люди. Наши чувства легко ранить, отчего мы на эмоциях можем нагрубить, мысленно отругать и дать волю фантазии, где мы по-всякому расправляемся с обидевшим нас человеком.       — Но дядя Бен был мне близким человеком, я любил его, и подобного от меня он не заслуживал.       Неожиданная весть о его трагической гибели пришла рано утром, в сочельник. Ровно с того момента Питер не смог больше совладать с собой: в его голове все события сложились куда печальнее, страшнее. Сначала Бен обидел свою супругу, Мэй Паркер, и малыш Питер взялся злиться на него за это, сторонился и избегал, не желая долго находиться с дядей, оставаться с ним один на один. А в ответ на его тёплое «люблю тебя, сынок», Питер молча отворачивался и уходил в свою комнату, закрываясь ото всех. Он не успел с ним попрощаться и винил себя за свою неоправданную неприязнь к близкому, родному человеку. Считал себя причастным к смерти дяди Бена. Ведь мысли материальны…       — Как, по-твоему, на тебе сказалась его смерть, Питер?       — Отрицательно. Даже слишком.       — А если быть точнее?       — Знаете, почему я обратился к вам именно сейчас, а не раньше, не когда я ещё был подростком? — эмоционально отреагировал Питер. — Я думал, что всё изменится само по себе, но всё только стало ухудшаться. Я не могу избавиться от мысли, что людям, которых я люблю, к которым привязан, я то и дело приношу одни страдания. Что я не заслуживаю их внимания, тепла и доброты к себе. Что я не достоин их, быть любимым ими.       — Так дело именно в том, что ты боишься причинить вред близкому человеку? — спросила Мишель.       — Я боюсь потерять его в точности так же, как когда-то потерял дядю.       Питеру исполнилось семнадцать, когда он познакомился со своим зрелым наставником, Тони. Встречаться они начали только когда Питер достиг совершеннолетия и, в конце концов, признал свою бисексуальность. Тони помог ему в этом — разобраться в себе и в своих чувствах, чтобы тот не страшился ничего, не боялся столкнуться с предрассудками и ненавистью некоторых людей, не принимавших «такую» любовь. За эти два года чего только между ними ни происходило, но даже самое плохое сплачивало их воедино и настолько крепко, насколько ничто и ни в любой другой день, без невзгод и бед, не могло связать их ещё сильнее.       Питер сам начал отдаляться после того, как чуть не стал очевидцем необратимой трагедии, на одном из совместных заданий. Лишь Стив, к которому он так безрассудно ревновал Тони, оказался тут как тут, рядом, и оказал первую помощь пострадавшему, а Питера, как назло, в самый неподходящий момент заклинило: тело перестало слушаться его и оцепенело, будто кто-то намертво пригвоздил его ноги к земле, а затуманенная голова вмиг потяжелела и прекратила здраво соображать.       — За день до того, как с… — Питер вовремя остановился и прикусил нижнюю губу, на мгновение задумавшись: Мишель не обязательно было знать, кем являлся его знаменитый избранник, чьё фото не сходило с броских заголовков таблоидов и частенько мелькало на телевидении. — …с моим партнёром произошёл несчастный случай, мы разругались с ним в пух и прах. И когда я бездейственно стоял у его больничной койки, видел его без сознания, я чувствовал себя таким ничтожеством… Если бы он не оправился бы, не очнулся, я никогда бы себе этого не простил.       — Полагаю, ты вспомнил случившееся с дядей Беном, — понимающе предположила Мишель. — Я правильно тебя понимаю?       — Верно, — согласился Питер, утвердительно закивав в ответ. — Совсем некстати, само всплыло.       — А насколько вы близки со своим партнёром? Вы обо всём с ним говорите, делитесь, обсуждаете? Он в курсе о случившемся с тобой в детстве?       — Нет, не обо всём, — возразил Питер. — И нет, не во всех подробностях. Именно поэтому в тот злополучный день мы и поссорились: его не устраивала моя отстранённость, нежелание побеседовать по душам. Ну… Если быть откровенным, это я повздорил с ним, вёл себя как последний идиот, а он всего лишь пытался достучаться до меня, хотел решить одну проблему.       — Какую проблему, Питер?       — Это деликатная тема, миссис Симонс, — чуть зажато ответил он. — Очень интимная, и касается она только нас двоих.       Для совсем юного, неопытного Питера Тони стал первым мужчиной в жизни, за которым безвозвратно можно было пойти куда угодно, хоть в самое пекло, в непроглядную тьму. С ним было не страшно ничего, что могло напугать других, ведь Тони был всегда готов подставить своё плечо и протянуть руку помощи, любяще вглядываясь в глаза, смотревшие прямо в душу, гревшие её и исцелявшие, такую истерзанную и замученную. И это было потрясающе, лучший подарок судьбы, который когда-либо она преподносила Питеру, успевшему от её же рук вдоволь настрадаться. Пока дело не коснулось интимной близости.       О нет, секс действительно был восхитительным, да что там греха таить — умопомрачительным, незабываемым: в постели Питер творил нечто невообразимое, раз за разом превосходя самого себя. Он делал со взрослым любовником абсолютно всё, что так сводило с ума, изрядно выматывало и оставляло без сил, по-издевательски медленно доводя его до яркой, бурной развязки. Но странно для Тони было лишь то, что Питер всегда оставался в одежде, предпочитал заниматься любовью в полумраке, не позволяя касаться себя и изучать самые чувствительные, легковозбудимые точки. А на вопросы вроде: «Чего ты хочешь, Питер? Что нравится тебе, а главное — как?» Питер старался не отвечать или уклонялся от них как мог, не желая об этом поговорить. Словно он стыдился собственного нагого тела, не заслуживал быть обласканным Тони, зацелованным и вылюбленным им.       — Был у меня такой период, миссис Симонс… В тринадцать я впервые нанёс себе увечье, — еле выдавил из себя Питер, стыдясь произнесённых слов. — Оставлял порезы не как другие проблемные подростки — на запястьях или чуть выше, а там, где никто бы не увидел. На бёдрах, в основном. И рубцы не светлели, а становились ещё уродливее и выглядят сейчас так же. Глубокие, безобразные, вызывающие отвращение. Поэтому я так сторонюсь близости не по моим правилам.       — В таком случае, Питер, могу кое-что тебе посоветовать: я вижу, ты всё ещё не намерен обсудить снедающее тебя с ним наедине, но если эта проблема затянется на продолжительное время, то вам будет необходима парная консультация. Я ни в коем случае не настаиваю, просто подумай над моим предложением.       — Получается, всё поправимо? Так просто? — горько усмехнулся Питер. — По-вашему, я не безнадёжен?       — Конечно, сынок, всё поправимо. И, разумеется, ты не безнадёжен. Что бы ни произошло в твоей жизни, этого уже не изменить, но можно прямо сейчас взять ситуацию в свои руки и повлиять на ход событий в будущем. Ты заслуживаешь быть любимым, быть выслушанным и понятым, несмотря ни на что. И разобраться с возникшими проблемами тебе стоит не в одиночку, как ты, по всей видимости, привык, а с ним. Он-то как никто другой поймёт тебя.       — Я попробую, — неуверенно произнёс Питер, пожимая влажные ладони. — Во всяком случае, постараюсь. Спасибо, миссис Симонс. Наверное, это именно то, что я должен был услышать. До встречи.       День выдался чересчур утомительным, удручающим: всякий раз ворошить былое, вспоминать не лучшие события, которые так и хотелось забыть, извлечь из памяти пускай и насильственным путём, было непросто и тяжко. Часы пробили полночь, когда Питер неохотно вернулся с прогулки к себе домой, уставшим, почти изнурённым и валящимся с ног. Квартира пустовала: тётя Мэй дежурила на работе и должна была вернуться только к утру, так что здесь его никто не ждал. Прошло почти две недели как Тони выписали из больницы, а Питер всё так и не решился обратно переехать в башню Мстителей, чтобы быть поближе к любимому человеку. Он не знал, как правильно поступить и выжидал подходящего момента, непростительно растянувшегося почти на десять дней. И присутствия Тони рядом сейчас катастрофически не хватало, а дышать от этого становилось всё тяжелее и тяжелее. Каждое прожитое без него мгновение казалось бессмысленным и пустым.       Ни о чём не подозревая, Питер, наспех разувшись, направился к себе в комнату и, войдя, машинально потянулся рукой к выключателю на стене. Едва успев сбросить с плеча рюкзак, он тут же заметил его безмятежно сидевшим на краю незаправленной с утра кровати и изумлённо замер на месте. Он не ожидал, вообще не представлял себе, что вновь окажется так близко с ним, совсем рядом. По крайней мере, так скоро. Жутко захотелось послать всё к чертям и броситься в его объятия, прижать к себе настолько крепко, насколько это было возможно, и не отпускать, вдыхая его запах снова и снова. Но Питер как всегда принялся за своё и подавил все свои острые, вырывавшиеся наружу желания.       — Ну ты не стой там, как бедный родственник, твоя же всё-таки комната, не моя. Эй, Паркер, ты здесь, со мной? На связи?       — Я… — сумел он лишь протараторить, — я не думал…       — …что я вот так вот заявлюсь сюда. Прости, я упустил мероприятие, где раздавали приглашения, — Тони характерным жестом указал Питеру не мешкать и присесть рядом. — Может, перестанем уже ходить вокруг да около и поговорим, как взрослые люди? Мне уже осточертело придумывать о тебе невесть что.       — Да, думаю, пора бы, — согласился Питер и без промедления устроился на кровати, — поставим все точки над «i». Но для начала…       — Я скучал, — прервал Тони, обернувшись к нему лицом, — очень скучал по тебе, безумно. Я должен это сказать, пока мы не начали, потому что не знаю, с чем мне придётся иметь дело. Не представляю, что именно ты хочешь рассказать мне, чем обескуражишь, поставив меня перед фактом.       — Тони, — тихо произнёс Питер, виновато взглянув на него, — и мне тебя чертовски не хватало. Если бы только мог представить, насколько… Прости, что после твоей выписки я не нашёл в себе силы остаться…       — Всё нормально, тебе не за что извиняться, я бы всё равно сам тебя из-под земли достал. Так что не теряй зря времени и выкладывай: что происходит с тобой? А затем, собирай поскорее свои вещи и возвращайся ко мне. К тому же, в башне тебя многие заждались.       — Смотря как ты воспримешь то, что я тебе скажу. То, что не даёт мне покоя.       — Да это было очевидно, как ясный день, что с тобой что-то неладно… Я весь во внимании, Паркер, — Тони деловито скрестил руки на груди. — Не тяни кота за яйца и приступай, мои нервы не железные.       — В общем, — Питер расправил плечи и собрался духом, преодолевая собственную зажатость и смятение, — я в любом случае больше не сумею сохранить это в тайне, так что… Всё началось, когда мне было не то семь, не то восемь лет. Я впервые увидел, как мои дядя и тётя ссорятся, точнее, я не видел…       — Господи, прям в твоём духе, Паркер, — Тони попытался взбодрить его, но безуспешно, и остановился. — Ладно. Прости мою бестактность, продолжай. С чего ты взял, что они поссорились?       — Я слышал, как они препираются, спорят друг с другом.       — Ну так все пары о чём-то спорят. Возьми хотя бы нас.       — Нет, Тони, там было другое. Мне показалось… Нет. Я разобрал звук, знаешь, похожий на шлепок, звонкий такой, хлёсткий, точно пощёчина, и решил, что дядя обидел Мэй. И в течение полугода после произошедшего я не мог успокоиться, прийти в себя и гневался на Бена, представляя во всех красках, как предотвращаю непоправимое, перемещаюсь в прошлое и вразумляю его. А порой я делал с ним ужасные вещи, разрисовывая целую картину, как кто-то расправляется с ним или происходит что-то очень плохое, и он… больше не возвращается домой. Ну и что я за человек такой после этого?       — Питер, прекращай, не надо…       — Нет, Тони, дослушай меня, пожалуйста, — раздосадованно прервал его Питер. — Я никогда себя за это не прощу, пытался отпустить — не получилось. Не вышло.       — А я вот хочу помочь тебе справиться с этим, — взялся убеждать его Тони, не отступая. — Ох, поверь мне на слово, я-то знаю, о чём ты сейчас говоришь и что чувствуешь. Своему отцу я так и не успел сказать, как сильно он мне был дорог и как я любил его; к слову, отношения у нас сложились не очень, а я вечно был им недоволен. Мало времени мне уделял, видишь ли… Так что и я, в какой-то степени, не идеален, Питер. Никто не идеален. Вот теперь я уже понимаю, к чему нас ведёт эта беседа… Ты начал избегать меня, думая, что из-за тебя я могу пострадать? Паркер, ты не Джин Грей: было время, она не могла контролировать свою силу и телепатически разрушала всё вокруг; и не Ванда, способная изменить реальность. Ты просто… Паук. У тебя иные таланты. Ты мне не навредишь.       — Мне трудно преодолеть не только это, — не отвлекаясь, продолжал Питер. — Едва я представлю твоё отвращение ко мне, когда я разденусь перед тобой… Тони, чем старше я становился, чем сложнее мне было совладать с собой и я… На почве случившегося со мной в детстве, когда мне было особенно больно, я наносил себе телесные повреждения. Я не хочу, чтобы ты это всё… Потому что после увиденного меня ты больше не захочешь.       — Значит, вот ты какого мнения обо мне? То есть, вот эта штука, — Тони пальцем ткнул на реактор в собственной груди, — тебя нисколько не смутила, а меня должны ошарашить твои шрамы? Вызвать омерзение? Да я бы никогда с тобой так не поступил бы... Эх… Ну и напридумывал же ты себе, Паркер! Поэтому ты без моего ведома попёрся к психологу? — теперь уже не на шутку рассердился Тони. — Ну и как? Эта шибко умная дамочка хорошо промыла тебе мозги? А со мной поговорить было чем-то из ряда вон выходящим?       — В смысле, постой… Откуда тебе известно?       — Не увиливай от вопроса, так легко теперь ты тему не переведёшь. Не в этот раз уж точно. Довольно! Пора бы уже зарубить у себя на носу: от меня ничего не скроешь, особенно если это касается тебя. Ты мне важен, Питер, понимаешь? Прошу, только не избегай меня. Просто послушай внимательно и взгляни мне прямо в глаза: я люблю тебя всем сердцем и сделаю всё, что угодно и пойду на всё, что угодно ради тебя. Лишь бы с тобой всё было в порядке. Понимаешь? И тебе чертовски будет хорошо, когда я, — Тони взял в ладони раскрасневшееся лицо Питера и уменьшил расстояние между их губами, перейдя на будоражащий слух полушёпот, — буду касаться тебя, как тебе нравится и ласкать, ты умолять меня будешь, чтобы я ни на секунду не останавливался.       — А если… — проронил Питер, неровно задышав.       — А если ты ещё раз меня перебьёшь, вот прямо как сейчас, я накажу тебя по-своему. Да, именно так, как мы оба это любим... Питер, я буду до победного искать всевозможные способы, пока не найду самый верный, чтобы залечить твои душевные раны. Я приучу тебя кайфовать от моих рук, губ и языка. И ни один шрам на твоём теле, ни один изъян не останется не зацелованным мной. Выкинь это из головы, меня ничего в тебе не оттолкнёт. Оставь этих треклятых призраков прошлого позади, что случилось, то случилось — перестань корить себя. Теперь я в твоём подчинении, просто скажи, что тебе нравится, и прошу, оставь свет включённым. Попытаемся пройти через это вместе. Не понравится, не вопрос, выключу. Я лишь хочу увидеть тебя во всей красе, хочу, чтобы более ты не стеснялся себя. Здесь нет никого, кроме нас, слышишь? И отныне ничто нам не помешает. Ты ведь доверяешь мне, Питер?       — Да, доверяю, — от волнения в горле пересохло, — конечно я доверяю тебе, Тони.       — Тогда, скажи мне, как именно ты хочешь… — Тони встал с кровати и медленно опустился на колени перед ошеломлённым Питером, разведя его ноги по обе стороны от себя.        В ту же секунду Питер потерял связь с реальностью, в точности, как в их первый раз: Тони хватило немало усилий, чтобы не дать молодому любовнику вновь взять инициативу в свои руки. Слишком уж горячий, импульсивный и нетерпеливый: Питер чуть не забыл об их недавней договорённости, почти повлёк Тони за собой, желая оказаться в его любимой позе — сверху… Чтобы полностью проконтролировать процесс. Всецело проконтролировать Тони, успев хорошо изучить все его эрогенные зоны. Любя Тони, Питер думал о себе в последнюю очередь, становясь загадкой не только для него, но и для себя самого же. Довольствовался лишь тем, как его зрелый любовник сладко вздыхает, стонет, покусывает собственные губы, и бурно кончает под ним.       Но пришло время поменяться местами.       — Нравится? Ну признайся уже, тебя всего обмурашило, — Тони аккуратно поглаживал его слишком восприимчивое к ласкам тело, не переставал наблюдать за реакцией, при этом коварно ухмыляясь и ловко избавляясь от вещей на нём. Питер охнул от предвкушения, от нехило заводящей мысли, что всё это происходит с ним в первый раз: он подавался навстречу непрерывным, слишком настойчивым касаниям и мысленно благословлял его руки, его нежные, заботливые ладони, по-собственнически блуждавшие по телу. Да, Тони могли отпугнуть его рубцы на исполосованных бёдрах, но попробовать стоило, рискнуть хоть единожды и посмотреть уже, в конце концов, своему необузданному страху в глаза и расправиться с ним.       — Тони, прошу, растяни момент… Дай мне забыться. Пожалуйста. Покажи, как ты любишь меня…       — Конечно, детка, как скажешь. Я не дам тебе быстро кончить. Можешь на меня рассчитывать.       Он оставил Питера без верха совсем скоро, оголив подкачанный торс Питера, и нетерпеливо коснулся его гладкой груди тёплыми губами, так чертовски умело, жадно и мокро, не оставляя ни одного участка совершенной кожи без внимания. Покусывал возбуждённые, упругие соски, шаловливо поигрывал с ними кончиком языка, руками сжимая его покатые бёдра, ладонями разгуливая по их внутренней части, нарочно задевая упиравшийся в ширинку напряжённый член.       Сдерживать стоны, прямо вырывавшиеся будто из самой груди, из самого сердца, было не по силам: Тони избавил его и от брюк, попросив приподняться для этого и помочь, и опустил их до колен вместе с нижним бельём, трепетно поглаживая напрягшийся живот и медленно спускаясь вниз, к паху. Питеру открывался прекраснейший вид: он в восхищении наблюдал за каждым действием Тони и просил его больше не медлить, сделать это уже с ним. Как же долго он избегал подобного, дурак… Ладонь Тони принялась плавно надрачивать его сочившийся естественной смазкой член, пальцы касались затвердевшей мошонки, а губы, эти греховные губы… Ох, чёрт, это и вправду происходило с ним прямо сейчас. Тони неспеша коснулся ими бёдер, демонстративно вылизал его побледневшие полосы от порезов, показывая, как он любит в нём все его несовершенства, как желанно его тело, и перешёл к затвердевшему члену, обхватив влажную, розовую головку. Он томно посасывал её, беря всё глубже, языком дразнил уздечку, проходился по выпуклым венкам и вынимал изо рта, чтобы вновь обхватить член до самого основания, нижней губой коснувшись яиц. Питер энергично двигал бёдрами навстречу его уверенным движениям, держа руку на затылке Тони, и поглаживал его жёсткие волосы на макушке, погружаясь в сжимавшееся горло снова и снова…       — Боже, Тони! Как хорошо! Да, да, о да…       Вот каково было Тони всякий раз лицезреть Питера, покорно устраивавшегося перед ним на коленях: он вспомнил, как на адреналине делал минет сразу после миссии, в башне Мстителей, прекрасно осознавая, что их двоих могли застукать прямо в мастерской. Особенно это касалось Стива, так и норовившего однажды заявиться к ним без стука и прервать… Но тогда на это было совершенно наплевать, а сейчас — тем более, и больше ничего не беспокоило, не всплывало в памяти и не напрягало. Отныне всё будет хорошо, должно быть хорошо, и никак иначе.       — Кончи для меня, детка… Громко. Ну, давай…       — Тони… Боже, Тони, я уже вот-вот… Тони!       Питер до последнего наращивал темп, частыми рывками бешено вдалбливаясь в горло, не в состоянии сдерживать себя больше. Он судорожно вздрогнул и заскулил, излившись в рот, и Тони не отстранился, а наоборот, показушно принялся вылизывать все остатки семени с члена и собственных губ, и только потом с довольным видом потянулся к Питеру, ещё не успевшему прийти в себя, за сладким, поощрительным поцелуем.       — Ты как хорош, Господи. Если бы ты только однажды сумел увидеть себя моими глазами, Питер. Ты совершенен, прекрасен… И не смей больше думать о себе иначе. Так, тебе было страшно? Дискомфортно? Неприятно?       — Было охренительно… — ответил Питер, продолжая прерывисто дышать. Ощущая в собственном теле сладкую истому, неторопливо разливавшуюся по венам, и нежные поцелуи на шее. — Мне было чертовски охренительно! Я так люблю тебя, Тони, я так…       — Я знаю, детка. Но… Тебе ведь всего лишь нужно было во всём признаться мне, а не наоборот. Просто поговорить. Теперь мы с этим разберёмся вдвоём, ты и я, слышишь?       — Впредь я буду делиться с тобой всем, — пробормотал ему Питер прямо в губы. — Обещаю, больше никаких тайн.       — Никаких. Ловлю тебя на слове, Паркер. Ну, иди ко мне. Хочу почувствовать, как тебе не хватало меня.       Спать на одноместной кровати должно было быть ужасно неудобно, но рядом с Тони, в его надёжных, заботливых объятиях любые трудности отходили на второй план.       Они справятся. Вместе они действительно сумеют побороть абсолютно всё, преодолеют любые преграды, и это было лишь началом их нового, совместного пути. Питер был уверен, что отныне так будет всегда, пока сердце Тони продолжает биться. Пока Тони любит его, невзирая на неустранимые изъяны и недостатки. На демонов из прошлого, оставшихся без единого шанса на дальнейшее существование.