А ты думал он придёт?

Дождь... Ужасный ливень лил с красных небес, беспощадно заливая тротуары и клумбы. Облака укрывали Пентаграмм-Сити, стараясь защитить от натиска адского дождя, но иронично сами же его и создавали, оставаясь вне прикосновении и лишь усыпанные проклятиями всех жителей города. И где-то на окраине, стуча в быстром шаге на каблуках, один трех метровый демон был рад этой погоде... Он промок насквозь, холод пробирал до костей, а глаза были мокрые еще до того как он вышел на улицу. Он вылетел из дома с воплем. Кричал, как он ненавидит Вокса, как он ненавидит свою жизнь. И сейчас, обмокший, весь дрожащий Мотылек, не находивший себе смысла для существования, стоял под дождём. Его лик озорял белый фонарь, освещая практически сзади. Валентино не смотрел на свет. И подобно мотыльку он его не манил. Он не хотел видеть не одно светило кроме того голубого неона, что излучал тот единственный, тот, кто всегда был нужен, как бы далеко он его не посылал. И вновь покидая дом, в слезах которые тот не успел застать, Валентино стоял. Стоял и словно не дышал. Лишь руки тряслись, желая нанести хозяину увечья, предложить успокоиться, ведь, черт возьми, это же правда успокаивает... Это работает хоть и на короткое время. Это отвлекает. Уносит мысли в другую вселенную и хоть ненадолго, но внушает, что всё хорошо, а потом резко напоминает, что всё ахуеть как плохо. Ведь ты сидишь и режешь себя, ты пускаешь собственную кровь, потому что понимаешь, что с болью в душе она никогда не сравнится. И остается лишь сильнее прятать бинты под рукавами, всячески избегать вопроса откуда они. И по тихому, в тишине и одиночестве вскрывать раны, судорожно смеясь когда капли падают с тихим, едва уловимым слуху, треском, разбиваясь об пол словно сосуды с драгоценной жидкостью, став парами каплям слёз, что одиноко, одна за другой покидали щёки. Сейчас Валу было больно. У него было жуткое осознание того, что его никто не понимает. Никто не может его понять просто потому что он слишком сложный. Его личность это безумная, вечно старающейся заслужить внимания бабочка. Танцующий на собственной крови, улыбаясь, притворяясь, что всё хорошо, терпящий всё, лишь бы его танец заметили. Оценили старания и хоть немного, но дали любви. Настоящей. Тёплой и сладкой как каша в детстве детей из счастливых семей. И любить всегда было страшно, давно поверив, что этой самой любви не существует. Она настолько нереальна, что ты видишь, как интерес пропадает, как уже ты становишься узником этих блядских чувств, как только тебе становится важно не потерять того единственного. Но он тебя не станет держать как раньше. Не предложит начать с начала, потому что в тебе не осталось ничего, что могло бы его держать. И дрожь снова ломало тело. Один вопрос: "Зачем нам чувства, если мы от них так страдаем?". И Валентино клялся, что отдал бы всё, лишь бы вычеркнуть из жизни тот день когда он влюбился. Когда его сердце стало стучать ради Вокса, когда дышать в его присутствии был единственным смыслом, чтобы вообще вдыхать воздух, когда он стал думать о нём так часто, что сходил с ума, проклиная себя часами. И вот это проклятие... Эта боль и жуткая ненависть. Стоит подобно статуе — не двигаясь и не произнося ни звука. Да, даже всхлипов больше не было. Он кажется выплакал все досуха. И теперь его словно не существует. Его нет здесь, и мыслями он уже далеко. Стоит закрыв глаза. И так внезапно, так долгожданно сильные руки обняли его сзади, касаясь груди и живота. Их хозяин плотно прижимался к телу, большой квадратной головой утыкаясь Валентино в шею, шумя помехами. — Отпусти меня, Вокс, я не хочу, чтобы ты ко мне прикасался. — как можно грубее попытался ответить сутенер. Ему безумно хотелось ответить взаимностью, неимоверно хотелось расцеловать этого ублюдка и вновь, без причин просить прощения. — Я обещал не отпускать, Вал, пошли домой... Пошли со мной... Сутенер робко выдохнул. Даже не ударить... Это не его шлюха из студии, и, право, он никогда не поднимал на Вокса руку. Как бы сильно он его не злил. И шлепки во время секса не считались. Это совсем другое. Вокс осторожно зашагал, обнимая любимого, усаживая того на мокрую от дождя скамью и присаживаясь рядом. Валентино не смотрел на него. Старательно глядел на тротуар, снова начиная ронять слезы. Тело предательски вздрогнул от холода и Вал вжался и без того мокрый меховой воротник. Какой же он был противный на ощупь... И вдруг спине стало немного теплее. Так нежно и заботливо, жертвуя своей вещью без корыстных целей, Вокс аккуратно надел ему на плечи свой пиджак. Тоже мокрый до нитки, но ещё немного пах его парфюмом. Такой горьковато-слалкий запах, с легкими нотками табака. Он накрыл Валентино, сразу проведя заботливо рукой по спине. — Зачем? — тихо спрашивает бабочка, прерываясь диким смущением. Это выглядело так мило. — Потому что я люблю тебя, и не хочу, чтобы ты мерз. Теледемон аккуратно берет Вала за подбородок, поворачивает голову к себе. Всматриваясь полузакрытым взглядом в эти малиновые зенки, он осторожно сокращает расстояние. Удивленный, смущенный Мотылек не знает что делать, но он не останавливал любимого. Однако руки словно рефлекторно схватились за воротник рубашки, толи предупреждая не делать этого и оставить, толи умоляя, чтобы тот не передумал и не оставил эту затею. Вокс мягко хихикает. Рука от подбородка гладко перемещается на левую скулу и расстояние сокращается за пару длинных и томных секунд. И Телек нежно накрывает губы любимого, который перед тем как растворяясь и закрыть глаза, сначала распахивает их сливаясь с порозовевшей от смущения кожей. И в голову лезут воспоминания. Все те приятные моменты, которые они проводили вместе, это действительно было замечательно. И это могло длиться сколько угодно, столько сколько они захотят, но.. Но Валентино открывает глаза. Жуткий холод, и мокрая шуба, которая не греет. Он стоит под фонарем в одиночестве, все в той же позе, когда остановился. Представил себе, как бы было бы идеально сейчас, если бы тот действительно был здесь. Но не шагов в далеке, не криков, никакой суеты по поводу того что он ушёл. И даже отражение, сверкая глазами и улыбкой, как злодей победивший добро, предупреждающий об иронии жизни и с взглядом аля-я-же-говорил, тихо смеется этой же иронии и отвечая на отчаянный оскал Валентино, произносит с улыбкой: — А ты думал он придет? "Хотите боли? Влюбитесь)"