Ampersand

Миртл не было жаль Верховную, разве что с большой натяжкой. Гуд не заслуживает сострадания, даже сейчас, растрёпанная, какая-то вся и всецело истончившаяся, с глазами, блестящими от чуждой им прежде влаги. Женщина, у которой жизнь встала поперёк горла. Сноу молча наблюдает за ней, чувствуя здесь себя не больше, чем ещё одним элементом декора, так, чем-то вроде пепельницы, о которую Фиона не применёт потушить очередной окурок. Но та, кажется, и не теряла её из виду, иначе зачем говорить так спутано и вязко, иногда прерываясь на глухие всхлипы, словно Миртл ещё можно чем-то подобным впечатлить; говорить что-то о найденной и тут же потерянной любви, о родстве, о принадлежности, о болезни, о судьбе, о… Откуда взялась между ними та неутихающая много лет, горькая, как полынь, неприязнь? С момента, как они невзначай столкнулись локтями на пороге класса? С первого едкого комментария, отпущенного Гуд в сторону её клетчатого пиджака? С разбившегося вдребезги бокала? О, вряд ли. Фиона Гуд была сукой, какой ни существовало до, ни появится после. А желчь и разочарование отмечены её неизменными спутниками, пока отжившее своё тело не превратится в прах в кремационной печи. Фиона Гуд была сукой всегда, но не сейчас. Миртл может поклясться пламенем преисподней, что нечто изменилось. Тонкое, эфемерное, оно застряло в воздухе между ними. Лицо напротив без привычных надменности и пренебрежения выглядело старше, линии морщин, пересекающие кожу от переносицы и уголков губ, заострились в своих изломах. Сейчас в женщине читалась усталость, замершая в наскоро завязанном халате, в выступающих на кистях венах, в босых ногах. Гуд не просто стояла перед ней в бессилии, она позволяла видеть себя такой. Впрочем, Миртл всё ещё не было жаль Верховную, иначе руки в перчатках уже бы накрыли чужие плечи. Мысль о том, как могла повернуться жизнь, будь между ними всё иначе, Миртл давным давно скомкала и, обернув в траурный бархат, запрятала в самую дальнюю часть сознания. Но не вырвала из себя. Единственную мысль, что удерживала от последнего шага к ослепляющей ненависти и выливалась в бесконечную нежность по отношению к Делии. О, милая пташка Делия. — И не надейся, что я покину этот мир, пока не приведу себя в порядок, — произносится с таким мучительно привычным вызовом, что Миртл вынужденно оставляет собственные размышления, фокусируя взгляд на садящейся за трюмо Верховной. — Очевидно было предположить, что ты покинешь его, как жила, дорогая. Закатывание глаз, последовавшее за этим, в целом, бессмысленное, когда сидишь к кому-либо спиной, но приносящее ничуть не меньше удовольствия. Хотя бы потому, что рыжеволосой ведьме не составит труда додумать это движение. — Будь другом, подержи мне зеркало. У меня руки трясутся от лекарств, — «будь другом» , когда, как не сейчас. Словно эта участь когда-либо смогла бы настигнуть их двоих. Но Сноу молча встаёт и направляется к столу, чтобы мгновеньем позже устроиться на его краю и обхватить руками поблескивающий в свете настольной лампы металл ручки. Вопреки ожиданиям, Фиона не притрагивается к уже открытым румянам; сильнее необходимого вцепляется - и Миртл заметно вздрагивает - в дымчато-синюю ткань велюровых перчаток, придавая отражению нужный угол. Отстраняется так же внезапно, забирая возможность вставить очередной комментарий, кривит побелевшие губы, а затем опускает голову, и до Сноу доносится приглушенный смех: — Знаешь, а костёр был тебе к лицу, — поднимает взгляд, в котором впервые за вечер плещется что-то, отдалённо напоминающее озорство. Такая дешёвая провокация, а у Миртл вместо правильного раздражения отчего-то начинает ломить рёбра. «Спасибо», слышит за издёвкой ведьма. — Не к чему изгаляться. От твоих слов разит отчаянием, Гуд, — следует после недолгой паузы, Сноу запоздало ловит себя на мысли, что поджимает губы. «Я не могла иначе». На что вторая беззлобно фыркает и приступает к интенсивному вбиванию багряного пигмента в скулы. Чем быстрее сделаешь, тем меньше будет видно, насколько дрожат руки, не так ли? Возможно, ничему из того, что было сказано или сделано каждой из них, не следовало появляться на свет. Однако в этом и есть весь парадокс их перекрученных, спутанных и неправильно сросшихся отношений. Обе слишком горды, чтобы отважиться быть искренними. Кто бы мог подумать, что летний вечер может быть настолько безжалостным. Миртл беззвучно усмехается не то своим мыслям, не то самой ситуации. - Если позволишь -, зеркало с коротким стуком касается деревянной поверхности. Одно неровное движение, чтобы неловко стянуть перчатку, следующее - чтобы, очертив чужой лоб, убрать выбившиеся у виска пряди обратно под покрывающую голову ткань платка. Фиона не сопротивляется, не бьёт по руке, не пытается поддеть чем-то колким. Позволяет, хоть и старательно отводит глаза, лишь бы в этот момент не смотреть на чёртову Миртл. И позже - после того, как Фиона сожмет в кулаке пригоршню разбросанных по постели таблеток, после того, как в последний раз наденет шубу из соболиного меха, после того, как весь мир, кроме маленького островка пространства, освещаемого прикроватной лампой, окрасится в иссиня-чёрный. Тогда Сноу будет в роли Госпожи присяжной, нашедшей себе место на краю чужой постели. Будут пучки светлых волос на подушке, блестящая антрацитом брошь и стоящая на ребре одинокая таблетка, будто отказавшаяся принимать участие в убийстве, по крайней мере, сегодня. Гуд с закрытыми глазами и Миртл, без лишних слов знающая, что сейчас та пытается ощутить немного больше, чем за каждое прожитое мгновение до. — Я никогда не смогу возненавидеть тебя, - вырвется вдруг, необдуманное, неправильное, лишнее. Слишком много "не" во всём, что когда-либо касалось их двоих. Ведьма на мгновение клонится, и целует так, как, наверное, целовала юную Корделию, в моменты, когда та называла её матерью - куда-то в лоб, трепетно и едва ощутимо. Губы у Сноу тронутые возрастом, сухие, но тёплые, а пылающая рыжим копна волос оставит после себя ощущение щекотки. Совсем как в детстве, когда они пятью или шестью воспитанницами дурачились после отбоя и щекотали друг друга до мелких судорог и лёгкой боли. И Гуд тогда страсть, как захочется улыбнуться. И... Миртл не было жаль Верховную, разве что собственную неспособность упокоить то, у чего не может быть будущего. Но это чувство - всё, что останется, после того, как чужой пульс прервется.