Запах

Изуку становилось жарко. Жарко настолько, что хотелось стянуть с себя кожу и нырнуть в ледяную воду. Течка не была неожиданным явлением его жизни и не оказалась внезапной. Но запах кофе с корицей, который дразнил нос вот уже много лет подряд, именно в этот день стал по-настоящему манящим и свёл на «нет» действие таблеток. Изуку честно сопротивлялся своим инстинктам, своей отчаянной потребности вдыхать его снова и снова, вдыхать больше и глубже. Честно справлялся, но через пару часов пришёл в себя уже в другой комнате общежития. Изуку не мог остановиться, он доставал всё новые и новые вещи из тумбочек и шкафа, кидал их на кровать и строил своеобразное «гнездо», жадно вдыхал такой приятный и знакомый запах, что дрожали ноги, а между ягодиц разгорался настоящий пожар. Всё тело горело, кожа зудела от жажды прикосновений, сердце колотилось, как перед экзаменом, от одной только мысли, что в любой момент хозяин вороха всей этой одежды вернётся. Изуку не мог просто встать и уйти, хотя боялся, безумно боялся, что Катсуки придёт в комнату, не знал, как объяснить свой поступок. Не знал, сможет ли найти в себе силы отбиться от застигнутого врасплох альфы. Он не думал о последствиях, упиваясь самым желанным в мире запахом, мурлыкал от счастья, находя в ворохе чистого белья ещё не постиранное, прижимая его к носу, вдыхая и распаляясь всё сильнее и сильнее. – Какого чёрта ты забыл?.. – Катсуки включил настольную лампу и прервался на середине фразы, жадно втягивая воздух и оскаливаясь. Понял. У него всегда был превосходный нюх. Изуку замер, залился краской отчаянного стыда и смирился с мыслью, что сбежать не выйдет. Не то чтобы были надежды, будто Катсуки не сможет вычислить его по запаху, но глупые мысли всё же роились поначалу в голове. – Каччан… – Школьная рубашка выпала из ослабевших пальцев, бёдра непроизвольно дёрнулись, а анус начал пульсировать, реагируя новой порцией смазки на появление источника столь манящего феромона. Изуку выгнулся, задрожал и всхлипнул так беспомощно и тихо, что Катсуки дёрнулся всем телом, зарычал и за пару шагов оказался рядом, схватил за запястье и развернул лицом к себе, наслаждаясь видом блестящих в тусклом свете слёз. Ему всегда нравился этот вид, нравилось смотреть, как Изуку ревёт, размазывая влагу по веснушчатым щекам. Но только недавно он понял, осознал до конца, что ревущий Деку – зрелище не только просто жалкое, но возбуждающее. А плачущий от стыда и собственного возбуждения Изуку казался настолько горячим, что руки начали дрожать от желания сорвать с него немедленно и болтающуюся расстёгнутую рубашку, и трусы, пропитавшиеся смазкой и потемневшие в самых вожделенных местах. Катсуки не мог устоять, никто не смог бы на его месте. Он забрался на кровать, усмехаясь размеру «гнезда», пошире раздвинул бёдра Изуку, сел между ними, наклоняясь и втягивая воздух возле самой шеи. Изуку пах летом, свежестью и разнотравьем. Пах так густо и сильно, что любой самоконтроль был попросту бесполезен. Катсуки не сопротивлялся этому, он целовал, вылизывал, гладил и надавливал там, где нужно, безошибочно находил самые чувствительные места, просто повинуясь инстинктам. Изуку выгибался, сильнее разводил бёдра, позволял снимать мокрую от пота и смазки одежду, даже не замечая прохлады – Катсуки тут же прижался сверху, почти обжигая измученную кожу жаром своего тела, начал вылизывать и покусывать, заставляя дрожать, стонать и умолять о большем удовольствии. Изуку знал, что будет дальше, Минета всем прожужжал этой темой уши, даже тогда, когда его об этом совершенно никто не просил. Но смущение никуда не исчезло, от него алели щёки, дрожали руки, и слёзы выступали на глазах. Изуку отчаянно хотел прикрыться, это желание было столь же сильным, как и желание немедленно насадиться на член, почувствовать его внутри и кончить только от этого. И Катсуки прекрасно мог прочитать все эти мысли по лицу, усмехался и кивал, безмолвно обещая, что всё так и будет. Он торопливо вставил сначала один палец, удерживая Изуку на месте и укладывая руку на его живот, а после добавил второй, растягивая и подготавливая. Течка хотя и делала своё дело – внутри было чертовски горячо и влажно, но девственные мышцы поддавались с трудом. Катсуки терпел из последних сил, кусал внутреннюю сторону щёк, пытаясь хоть как-то привести самоконтроль в порядок, но всё равно не мог продержаться слишком долго. Пальцы оказались покрыты смазкой по самые костяшки, и она оказалась слегка кислой на вкус. Изуку пытался закрыть лицо подушкой, стонал от смущения и дрожал, боясь, что в первый раз будет слишком больно, но Катсуки успокаивающе погладил его по внутренней стороне бедра, доставая из кармана пижамных штанов квадратик презерватива и натягивая тонкий латекс на стоящий колом член. – Рано нам ещё, – Изуку лишь кивнул и поблагодарил всех известных богов за подобную предусмотрительность. Первый толчок был болезненным, мышцы слишком туго обхватывали член, не позволяя двигаться, воздух стал раскалённым, обжигал горло и лёгкие жаром и смешавшимися запахами. Катсуки старался стонать сдержанно, не показывать собственного удовольствия и слабости, но выходило плохо, он гладил, ласкал и целовал тело Изуку, чтобы тот смог расслабиться и позволил продолжить двигаться. Внутри него было тесно и обжигающе горячо, внутренности скручивало от возбуждения и отчаянной потребности в разрядке. В фантазиях всё было совершенно иначе – быстро, ярко. Реальность оказалась гораздо лучше. Каждое движение отдавалось искрами в голове, разрядом тока под кожей, каждый стон заставлял сердце биться ещё быстрее, ещё заполошнее, каждый взгляд, каждая эмоция, нашедшая отражение на лице, каждая капля пота и слезинка сводили с ума от жажды обладания. В голове набатом билась одна-единственная мысль: «Моё». И Катсуки не хотел прогонять её. Она засела глубоко внутри уже очень давно, настолько, что он и не помнил, когда конкретно. Изуку выгибался, его тело крупно дрожало от каждого толчка, кожа покрылась испариной, а глаза стали мутно-зелёными из-за наслаждения. Изуку было так хорошо, как никогда в жизни, и он не хотел, чтобы это удовольствие когда-нибудь заканчивалось. Изуку непроизвольно сжимался внутри, старался подаваться навстречу толчкам, стонал в голос и кусал припухшие и блестящие от слюны губы. Изуку изливался на собственный живот долго и обильно, стоило Катсуки слегка сжать его член. Изуку краснел от осознания и смущённо закрывал лицо руками, пытаясь спрятаться от возможных насмешек. Но насмешек не было. Катсуки кончил лишь от одного вида такого, совершенно нового, Изуку. Неизведанного, страстного и опьяняющего. Кончил и твёрдо уверился в мысли, что теперь-то уж точно никуда не отпустит, не даст забыть всё и сбежать. Присвоит и пометит, чтобы никто и близко не подходил к его омеге. Катсуки молчал, не говорил, что ночами подходил к его, Изуку, двери, прислушивался и жадно принюхивался, млея от запаха каждый раз, когда должна была начаться течка. Млея от запаха, не разбавленного, не заглушённого таблетками. Не говорил, что долго готовился к этому дню, не говорил, что специально усиливал свой запах, специально ошивался рядом с его комнатой, чтобы природа всё же победила. Не хотел говорить о том, что сам ни за что бы не подошёл, не предложил быть вместе, помня до сих пор о том, сколько обид и слёз вызвал когда-то в попытках завладеть вниманием, стать центром всего мира. Катсуки не собирался рассказывать о всех этапах подготовки к этому, казалось бы, совершенно спонтанному событию. А Изуку просто был счастлив, стараясь в кои-то веки не искать объяснений поворотам судьбы.