как в кино

— Ефи-и-им! Сашку, в силу её гномьего роста, Ефим чуть не сбивает на полпути. — Куда ж ты прёшь? — Ефим, — уже спокойнее продолжает Сашка, поправляет на голове свою дурацкую бандану, тычет большим пальцем себе за плечо — в сторону зала. — Там к тебе. — Кто? — Усатый какой-то мужик. Поконкретнее хотелось бы: — В Киеве один усатый мужик? — Такой точно один, — Сашка вдруг хихикает. — Лена сказала, к тебе. Такой суровый, у-у-у. За пятым столом сидит. — Один? — Ефим хмурится непроизвольно; пятый — у окна на пятерых, вообще-то. — Ага, один, — она всё хихикает. — Ну идёшь? Лена говорит, тебя потребовал. — Ну иду, — Ефим окидывает взглядом поваров, стаскивает перчатки. — На станцию вернись, тебя глазурь заждалась там, страдает, бедная. *** Усатого мужика Ефим знает, оказывается. Ну, как сказать, знает, — видел его на мероприятиях и на фотках с тех же мероприятий, — Эдуард Канарян, су-шеф в «Мох и ель» и автор какой-то ебанутой кулинарной книги. Очень талантливой. Но очень ебанутой. У Ефима она на кухне лежит, прямо даже отдельная полка под чёртову книгу, затёртую до дыр; не то чтобы он часто впечатлялся чьим-то полётом мысли… Хотя кому он врёт? Лучше вот так: не то чтобы он заводил себе каких-то кумиров, но у Канаряна явно не все дома, и Ефим такое приветствует. Вживую и вблизи он тоже странное впечатление производит: «усатый мужик, такой суровый» — подходящее описание. Занял, реально, стол на пятерых, — подгадал же как-то, чтобы свободно было, — или забронил? — Привет, — Ефим резво садится напротив, одёргивает китель. — Ефим. — Эдик, — Канарян пожимает протянутую руку, быстро и твёрдо; смотрит на Ефима, не мигая. — Пойдёшь ко мне работать? Чего? — Чего? — Из меня хуёвый рекрутер, — неожиданно дружелюбно признаётся Эдик. — В смысле, кадры отбираю хорошо, а собеседования провожу хреново. Ефим оторопело кивает: — Оно и видно. — Да ладно. Давай так: слышал, что в «Мох и ель» творится в последнюю неделю? Ефиму приходится задуматься; в последнюю неделю он ни с кем не контачил, закопавшись на не самой благодарной работе, — в «Рафаэле» ему давно перестало хватать простора и места, и, не при Канаряне будь сказано, об уходе он уже задумывался, но всё откладывал и откладывал, — а повара вдруг начали повально уходить на больничный, и в целом уже как раз неделю Ефим живёт в самом ублюдском дне сурка из возможных. Если вокруг него и обсуждались какие-то сплетни, он их — непривычно — не слушал; слишком спать хотелось. Даже в чаты кулинарные не залезал, дерьмо, короче, а не начало месяца. — Нет. Что там у вас? Эдик вздыхает по-настоящему мученически. — Короче, если вкратце. Женька, — Грибеник, наверное, сам себе переводит Ефим, — выкупил долю, стал бренд-шефом и укатил в Испанию на долгосрок. Шеф-кондитер наша… Ушла тоже. Шеф теперь я. Мне нужен шеф-кондитер, ну, со всеми сопутствующими, и полностью новое десертное меню. Шеф-кондитер со всеми сопутствующими — звучит покруче, чем то, что есть у Ефима сейчас; номинально в «Рафаэле» должность у него та же, но по факту — жесть какая-то полная, и давно уже. Да и шеф-кондитер он тут, естественно, не один, они же ёбаный бутик. Здесь-то меню толком обновлять не дают, и попробуй поспорь с управляющими; Ефим достаточно гордый, чтобы свалить из-за любых ограничений, но — как говорит его мудрая мать — жрать тоже что-то надо, Фима. Надо. Так что предложение звучало бы заманчиво — если бы не свалилось вот так, камнем по голове и тяжёлым взглядом Эдика Канаряна по лицу. — Вопрос номер один, — тянет Ефим, наблюдая за удобно развалившимся на стуле Канаряном; он одет в свитшот с какими-то рыбами и чёрную шапку, и в целом напоминает больше как раз соседского рыбака, а не су-шефа… Не шефа. Тем более, не шефа. — Какой я по счёту? Эдик не спрашивает «в смысле?», и Ефим удивлённо улыбается — едва-едва. — Первый, дядь, — Ефим недоверчиво вскидывает брови; Эдик забавно хмыкает. — Серьёзно, первый. Номер один, как твой вот вопрос. Ефим улыбается шире; он любит, когда ему набивают цену, и любит набивать её сам себе при удобном случае, скрывать этого особо не собирается. Другое дело, что верится Канаряну слабо. — Как будто в Украине… — Нихуя нет шеф-кондитеров, — тут же заканчивает Эдик совсем не тем, что Ефим собирался сказать. — Отвечаю. Смотри, мне вообще не упало приглашать какого-то зазвездившегося придурка или бегать за твоей Глинской по всему свету. У нас опытная кухня, но я хочу, чтоб она была достаточно молодой и со мной на одной волне. За «твоей» Глинской — то есть, окей, ресёрч свой Канарян проводить умеет, это раз. Два… — С тобой на одной волне — это булки из ёлки, малина с луком на мясе и вот это вот всё? — Ефим ловит повеселевший взгляд Канаряна своим таким же. — Видел твою книгу. — А я твою. — У меня нет… — Глинскую, — перебивает Канарян. — Но это дичь полная, ничего необычного. На фестивалях видел твои все десертные истории, вот это — да. И в «Рафаэль» иногда мои шпионы ходят. Ресёрч проводить он, оказывается, умеет больше, чем просто хорошо; о том, что Ефим помогал Глинской в выпуске книг, особо никто и не знал, он не за авторство это делал — дурак был. — Окей, — Ефим скрещивает руки на груди. — Какой мой десерт тебя впечатлил больше всего? Канарян смотрит на него всё так же дружелюбно и всё так же тяжело; диковатое сочетание. И сам он — Эдик — диковатый какой-то; Ефим уже пытается сообразить, сможет ли с ним — и под его началом — работать вообще, и почему-то приходит к выводу, что да. — Ты его ещё не создал, — отвечает наконец Канарян; вот же падла. — Вот ты падла, — в своём восхищении Ефим не стесняется; Эдик смеётся: — Ну так что? Мы отправим, конечно, официальный, этот — оффер. Сегодня, посмотришь. Но если что, мы под конец недели объявим, что уходим на обновление, и будет неделя на разработку и прописывание карт. Потом софт-опенинг, и полноценно к концу месяца опять откроемся. Он не смеётся больше, деловой, конкретный и снова суровый; Ефим очень легко представляет себе Эдика на большой кухне, — реально большой, у «Мох и ель» больше ста пятидесяти посадочных, это он точно знает, — вот такого же, с этим же выражением лица, собранного и внезапно внушающего авторитет даже в шапке, закрывающей уши, и смешной кофте с рыбами. Ефим представляет на этой кухне и себя, — вот он, на кондитерской станции поотдаль от остальных, командует своими кондитерами и орёт «да, шеф!», когда Эдик требует три чизкейка… Если там будут чизкейки. Если и будут — то нужна какая-то фишка; любую классику можно перевернуть и перевоплотить, и Ефим не зря горбатится последние годы, он представляет теперь, что сделать интересного хоть с панна-котой, хоть с банальным маффином, а если его ещё не будут ограничивать и реально отдадут меню… — Замечтался, дядь, — зовёт Эдик, и в его насмешливом голосе нет ни грамма вопроса. — Чё скажешь? — Оффер гони, — кивает Ефим; на смену полному ступору приходит радость, но он не хочет показывать, насколько действительно польщён. Канарян и так сюда пришёл как будто в полной уверенности, что ему не откажут. — Я подумаю. Эдик сбил его с толку на второй секунде знакомства, так что Ефим замечает только теперь: перед ним на столе — тарелка с недоеденным ванильно-клубничным тортом и чашка из-под эспрессо. — Ладно. — Торт не понравился? — не выдерживает Ефим; Эдик бросает взгляд на свою тарелку, почти удивлённый, как будто впервые видит. — Я бы ваниль убрал вообще. А клубники добавил. — Клубника с клубникой?.. — И на клубнике, — усмехается Канарян; Ефим округляет глаза: — И сублимировать! Чтоб хрустело. Сверху под презентацию тоже… Блин, ты меня уже заставляешь начать работать над меню? Канарян молчит; молчание, как говорят, знак согласия. *** Оффер в итоге привлекательный, как… Ефим даже не знает, как что. Нормальные деньги, разработка меню, полный функционал шеф-кондитера, подчинение только Эдику, да ещё номинально Грибенику и остальным владельцам; возможность оставить двух текущих кондитеров или нанять новых. С выходными не очень понятная история, — в первое время, Ефим знает, на кухне всё равно придётся торчать безвылазно, — но потом можно сваливать некоторые смены на линейных кондитеров или су-шефа, которым — Ефим уже выяснил — теперь при Канаряне будет Брайчук, молодое дарование. Реально молодое, кстати, он вроде бы Ефиму ровесник; у Канаряна прикол какой-то на поваров помладше? Фетиш? Ефим уже выяснил — но не слишком много. Грибеник реально оставил насиженный пост, но это, оказывается, было ожидаемо; у Канаряна наконец есть возможность развернуться с собственным меню, что тоже было ожидаемо; а вот с кондитеркой херня какая-то. За карьерой Песковой Ефим следил разве что постольку-поскольку, не особо она ему нравится в целом, и чёрт бы с ней, но в «Мох и ель» вроде бы работала достаточно давно. Свалила — как все говорят — без объяснений. Сплетни, до которых Ефим наконец докапывается, полностью закрывают собой шкалу от скуки до фантастики: то ли Катя просто уехала во Францию на мастер-классы (да в Инстаграм бы уже обвыкладывалась своими сторис, ну), то ли сорвалась за Грибеником в Испанию (с какой стати?), то ли втюрилась в Канаряна и получила от ворот поворот (ха). Короче, ничего не понятно; Ефим планирует допытаться до правды у будущих коллег, если… Ну, какое там если. Он соглашается в тот же вечер. *** — Ефим прикольный, — говорит Валик вместо «привет». — Шо? — Ну Ефим. Кравченко. Новый пастри шеф? — А, — Эдик хмурится даже; когда зовёшь малых на работу, обычно не ожидаешь, что кто-то реально придёт раньше назначенного времени. — Он тут? — Да полчаса уже, летает там. По-моему, с Катькой щас посрётся. — С Катькой?.. С Яблонской? — с трудом соображает Эдик; кофе он ещё не пил, привыкнув закидываться им с раннего утра уже в ресторане, и вспоминать имена в такое время — дело вообще не благодарное. — Ну ага. С Юлькой они уже вась-вась, а с Катей какие-то приколы. Она там в штыки, типа, Пескова ей не нравилась, а этот крашеный тоже не нравится. — Её никто не держит, — ворчит Эдик; этой херни ему ещё не хватало. У них первый день закрытия и первый день обновлений; всего-то и надо, что провести оргсобрание, а потом отпустить всех, кроме Кравченко с Валиком, отчитаться перед руководством и заняться уже меню. Всего-то. Эдик в такие минуты заново задумывается, зачем согласился на всю эту шефскую историю; дядь Женя всегда говорит, что есть два типа: шефы-творцы и шефы-организаторы. Дядь Женя также говорит, что у Эдика талант балансировать между двумя, но сам Эдик всё-таки считает, что больше про первое. Вот не хочется ему сейчас ничего организовывать, хоть убей. Людей всех этих видеть… — Женщина, ну хорош! Мозги-то есть? — раздаётся вдруг из кухни окрик, который Эдик смутно опознаёт как ефимовский; Яблонская голосит следом: — Какая я тебе женщина? — Ну не мужик же! Валик смеётся в кулак, закатывает глаза, тащит Эдика под локоть на кухню; очень хочется по-детски заупираться и затопать ногами, но он же, блядь, шеф-повар ресторана теперь. Хрен отвертишься. — Шо у них там? — А не знаю, пошли посмотрим! На кухне — сцена маслом; Ефим, утопающий в каком-то балахоне грязно-розовом, стоит, уперев руки в боки, и сверлит взглядом Яблонскую, которая в честь нерабочего дня нацепила на себя всю женскую атрибутику, — ну, это Эдик так эту логику понимает, — серьги огромные, кофта с вырезом, даже Юлька так обычно буферами не светит. Юлька тут же — они стоят поотдаль вместе с Сашей, Давидом, Ермаком, Мицыком, Юрой и Максом. Вся братия, короче; ржут беззвучно, смотрят во все глаза. Эдика уже заебало. Катька примечает его появление первой; тычет пальцем в Кравченко возмущённо: — Он мне говорит, что я готовить не умею! Ефим, не опуская рук, оборачивается резко; глаза у него горят, и Эдик аж засматривается — выбеленные волосы эти, балахон, взгляд яркий, ну красиво же, красоту он ценит немногим меньше, чем умение выходить за рамки. А в Ефиме явно и того и другого — хоть отбавляй. — Я их проверить решил, пока время есть, по-быстрому, — поясняет он, повышая голос, чтобы перебить начавшую что-то ещё вещать Яблонскую. — Тут в меню раньше конфеты были, баунти, — ага, были, в порциях по пять штук на продажу с кассы; Эдик не хочет, чтобы оставались, но намерение понимает. — Расходники все есть. У Юли проблем не возникло в процессах, а у Екатерины… — Да под руку потому что лезет, малолетка! Все замирают на секунду; Давид качает головой, и Эдик как будто бы слышит звук его разочарования. Он хочет ответить. Ему есть, что ответить, но нахмурившийся Кравченко, — взъерошенный, сонный, но совсем не дающий понять о своих несчастных двадцати годах, на самом деле, — успевает первым: — Субординация, — напоминает он неожиданно спокойно; разве что глаза закатывает до небес. — Кать. Валику двадцать, им всем, — он машет в сторону ребят, — явно нет, и что? Он сейчас как су пойдёт, они его не будут слушать, потому что ему двадцать? Или всё-таки будут, потому что есть, ну прикинь, иерархия? И потому что он профессионал? Катя поджимает губы, но не успокаивается: — Про тебя неизвестно ещё, что профессионал. Эдик давно хотел её уйти по-плохому или по-хорошему; правда. Но полномочий не было. А теперь есть — как есть, кстати, и у Ефима, аж в должностных прописано. — Кому надо — тем известно, — едко отвечает Ефим, и Эдик вторит хмурым эхом: — Кому надо — тем известно, Кать. Вопрос уважения. К Ефиму как к твоему новому шефу и ко мне, как к твоему новому шефу. И тому, кто Ефима нанимал. Надо тебе его список послужной — посмотришь сама в свободное время. Не надо и не нравится — тебя тут не держит никто, — Катя молчит, вот, блядь, удивление. — Подумай пока, у тебя пять минут до собрания. Ребят, в зале собирайтесь, мы подойдём сейчас. Ефим. Все всё понимают правильно; съёбываются с кухни секунд за двадцать, а Кравченко остаётся позади. Трёт тыльной стороной ладони лоб, оборачивается, — рукава балахона падают, закрывая руки по самые пальцы, — впервые за утро кажется Эдику ребёнком совершенным, взгляд — ну — щенячий. Потерянный. — Спасибо, — говорит он тихо, — за поддержку. — Да базара ноль, — Эдик бегло оборачивается. — Я за неё реально не держусь, хочешь — увольняем прям сейчас. Юля тебе как? — Поднатаскать — нормально. Шарит, в принципе, ну и коннект с ней какой-то есть. Ты точно?.. — Ты своими кондитерами можешь сам вертеть как хочешь, — кивает Эдик. — За мной, типа, последнее слово при наборе персонала, но честно, такую головную боль снимешь, если со своими будешь сам. — Ну всё тогда, — Ефим оживляется так же быстро, как до этого сник; опять зачёсывает волосы, поправляет, взъерошивает немного почти раздражающими, почти завораживающими движениями пальцев. — Забились, дядь. Яблонская идёт нахер с пляжа. Давай кофе тебе заварю? Он уже идёт — летит почти — к кофемашине; на кухне она чуть попроще, чем на баре, но своё дело делает, как и Ефим, — опыт бариста у него, судя по движениям, какой-никакой точно был, — эспрессо уже готовится, молоко уже в питчере. — Корица, гвоздика, перец — норм? — зовёт Ефим, не оборачиваясь. — О, лавровый лист ещё можно. Угадал, надо же. Интересно. — Норм, — говорит Эдик; Ефим посмеивается, взбивая молоко. День впереди длинный. *** — Да чё я его взял, — Эдик со стуком опускает пустой бокал на барную стойку. — Понравился.