как в кино

Алкоголь на всех действует по-разному; Ефим — из тех, кому сначала сильно-сильно весело, а потом собственная правда начинает так же сильно-сильно лезть в мозг и обращать на себя внимание. Ефим влюбляется в первую очередь в талант и упорство. Во вторую — в искренность, в атмосферность внутри человека самого по себе, в умение сказать нужные слова и не сказать ненужные. В последнюю очередь — во внешность. Ему вообще похер на внешность; кроме, разве что, своей собственной — да и то не всегда. Татуировки имеют гораздо меньше смысла, чем он озвучивает; гардероб он меняет либо раз в неделю, либо никогда в жизни; выкрашенные в блонд волосы давно уже пора сбрить, тем более — и усы растут. Ефим гонится за экспериментами, признанием и чем-то новым; иногда — за тем, чего, вроде как, нет у него самого. Он не из бриллиантов. Не из тех, у кого всё само по себе и не из тех, кто с рождения видит свой путь в чём-то одном. Он — это мало врождённого и много приобретённого; украинский колледж и грант во французской школе кулинарии; слишком дешёвые сигареты и слишком дорогие мастер-классы. Он — это ребёнок в семнадцать, дурак с большими надеждами в восемнадцать, бренд-шеф в девятнадцать, шеф-кондитер в двадцать. Он влюблён в профессию и в людей — в целом; и то и другое называет искусством, и все вокруг говорят, что это слишком пафосно. Даже его учителя говорили. Не говорят — Канарян, Цвигун, Брайчук. Судьи на конкурсах и фестивалях. Фуд-критики в якобы популярных изданиях. Пескова на мастер-классах, будь она неладна (Ефим так и не вызнал никаких сплетен, было не до того, но всё ещё интересно, что у них тут случилось). Немногие друзья Ефима, которым посчастливилось быть хоть во что-то влюблёнными, тоже не говорят. А на остальных Ефиму, наверное, и похуй, в целом. Он влюблён в профессию и в людей — в целом; влюблён в то, как в Канаряне два этих полюса сошлись воедино. Влюблён в красивую историю — вот он покупает чью-то кулинарную книгу, а вот этот кто-то зовёт работать его к себе в ресторан. Его — ещё недавно мальчика без царя в голове и гроша в кармане, ещё недавно недоделанного кондитера в глубокой подростковой депрессии, ещё недавно не умеющего по-настоящему работать ни с ингредиентами, ни с людьми. Его хантят первым и последним из всех кандидатов, дают возможность выбрать новую команду и сойтись со старой, дарят полную свободу с меню («только помни, что мы «Мох и ель», а не «Нестареющая классика», Кравченко) и хвалят. Его хвалят. Эдик хвалит его постоянно. Может, не совсем так, как Ефиму бы хотелось; но Канарян вряд ли умеет петь красивые песни и представлять свои блюда перед гостями по полчаса, заливаясь соловьём, так что всё в порядке, они же не в телевизоре. Зато Канарян умеет сказать что-то простое, пару слов; он приходит к Ефиму на рабочую станцию и на домашнюю кухню — за его, Ефима, мнением; он жмёт его плечо и отдаёт ему свою последнюю куртку и первую сигарету; он пишет дурацкие хвалебные комментарии, когда Ефим выставляет спойлерные фотки новых десертов себе в инстаграм; он всегда встаёт на его сторону перед своим же коллективом, и это больше, чем у Ефима было когда-либо. Он — на вид не пьяный, но точно повеселевший, — садится рядом с Ефимом за барную стойку во втором зале; Ефим сбежал сюда, потому что все начали болтать о чём-то своём, внутри коллектива, о старом и наболевшем, о бывших коллегах и царстве Грибеника на кухне ресторана; ему не интересно. Эдик интереснее, и он пришёл сам. Эдик говорит: — Я б оставил, кстати. Тебе идёт. — А? — Эдик как-то очень аккуратно вскидывает руку, указывает на его волосы; Ефим машинально зачёсывает их назад в попытке поправить, смеётся. — А-а-а. Ну я сам решу, давай? — Давай. — Ты чего там не со всеми? — Да шо они мне, заебали, сто лет бы не видел, — Ефим округляет глаза, и Эдик совсем не демонстративно ржёт куда-то внутрь себя. — Ну шо, из новых лиц только ты и Самардак. А он мне не особо заходит. — Бляха, а хули ты мне дал его нанять?! — Не в этом смысле. Как человек. На кухне мне похуй, важно, как готовит. Ну и он твоя ответственность. А как человек — могут быть проблемы. Ефим смотрит Канаряну за плечо; в первом зале вся команда поваров братается так круто, как будто специально все звёзды сошлись, и даже никто не посрался ни разу — чудеса. — Вроде всё идёт хорошо. Эдик пожимает плечами: — Вроде. Ты сам как? «Из новых лиц только ты и Самардак, а он мне не особо заходит» — так он сказал. Ефим думает: а я? Я тебе захожу? Сильно? — Всё окей, — Ефим смотрит то на этикетку прихваченной с собой бутылки чилийского вина, то на Эдика; он опять в своей кофте этой с рыбами, и у Ефима ностальгия по чему-то совсем недавнему. — Окей. Какой мой десерт впечатлил тебя больше всего? Эдик не переспрашивает; Ефим не в курсе — это потому что он помнит их самый первый разговор или потому, что ему похер в целом на то, что говорят ему какие угодно люди. Хочется думать — первое; Ефиму нравится, когда его помнят. Запоминают. — Панна котта, — Ефим вскидывает брови, и Эдик опять пожимает плечами. — Всё остальное я себе мог представить, наверное. А панна котту из авокадо в моей жизни никто ещё не делал. — Хороший ответ. Люблю быть у кого-то первым. Ефим звонко смеётся и Эдик вторит через секунду, качая головой. — Пошли на перекур. *** — Хочу и предлагаю, зануда ты! — Валик, смеясь, отмахивается от Вити. — «Правда или действие», ну давайте?