как в кино

— А её кто позвал? — Приглашениями собственники занимались! — на бегу отзывается Валик. — Кого её? Ну вот знал же Ефим, что не стоило совать свой нос в зал пока что; он посреди всевозможных процессов, но любопытство, как говорится, и кошку сгубило, и Ефима Кравченко тоже погубить может. Вот только выглянул — тут же взглядом куда надо наткнулся. — Пескову. Кухня ощутимо притихает; у Ефима нет на это всё времени, на самом деле, но он всё равно оборачивается на горячий цех, где Эдик, нависнув над сковородкой мечущегося в запаре Макса, поднял голову в сторону Ефима с Валиком и раздражённо поглаживает усы. Ну, это Ефиму так хочется думать — что раздражённо. Во всех миллиардах оттенков эмоций Эдика Канаряна он ещё разобраться не успел, так что домысливает то, что ему нравится. Пескова, вот, ему не нравится. Вот хоть убей, хоть ты тресни. И не только потому, что на каждом из трёх мастер-классов, которые Ефим у неё посещал, Катя умудрилась одновременно проявить уважение к его кондитерскому таланту и знатно обосрать всё, над чем он на тот момент старался; и не только потому, что она сама по себе кажется ему странной в плохом смысле слова — ненастоящая, нарочитая, мелочная, выпендрёжная, в целом не особо приятная. (И не только потому, что Ефим под эти прилагательные часто подписывает и себя самого; ему хочется думать, что к двадцати годам он прошёл хоть какую-то трансформацию, и он не виноват, что Катя — кажется — нет). Пескова ему не нравится; после того, что рассказал Эдик, Ефим о ней не может думать без снисхождения. Обычно он сторонник того, чтобы выслушать обе стороны, а потом уже делать какие-то выводы, — в собственной жизни несправедливостей натерпелся, — но Эдик, насколько Ефим его понимает, не перекручивает правду. Играется иногда — Ефим видел собственными глазами, как Эдик нарочно провоцирует локальные конфликты на кухне, то ли проверкой, то ли ради забавы, — но по серьёзным вещам вроде бы говорит как есть, и Ефим ему верит. — Шо застыли, пацаны? — вертит головой Мицык; хмыкает после возмущённого окрика Юли. — И леди! Ну припёрлась, шо теперь, у нас тут кто не любит драму? — Я не люблю, — лениво поднимает руку Макс, Давид бурчит: — И я. — Работать кто будет? — спокойно уточняет Эдик; вся команда орёт смущённое и нестройное «работаем, шеф!», Ефим улыбается против воли. Позади него что-то грохочет; Витя, вскинув руки, пялится на размазанный по полу, три минуты назад идеально готовый клубничник. — Витя, ну бляха, руки корявые, ну как?.. *** Всё идёт нормально. — Всё отлично прям! — бодро сообщает Валик, пробегая мимо Эдика на своё законное место на раздаче. Эдик не согласен; отлично будет, когда всё это закончится. Когда вся сотня гостей, — собственники не согласились на максимальную посадку, ну и хрен с ними, блядь, если они не хотят на софт опенинге полностью проверить способности стаффа, значит, у них с Эдиком разное понимание софт опенинга, и пошли они нахуй, — расскажет или распишет довольные отзывы и свалит; когда они посчитают выручку и списания; когда уже по окончании вечера можно будет здраво оценить работу кухни (и зала, но за зал отвечает Оля, Эдику слишком насрать, почти бесконечно). Когда всё это закончится. А пока — всё просто идёт по плану. Даже несмотря на мелкие косяки, Эдик в целом может признать, что всё идёт своим чередом. Разве что — дело пошло к десертам, а это значит, что оттягивать уже нельзя, и им с Ефимом пора тащиться в залы на шефскую прогулку по гостям; нахуй это надо, Эдик в данный момент не особо понимает — не хочет понимать, — но деваться некуда. — Ефим! — А? — Хуй на. «Да, шеф». — Да, шеф, — Ефим ухмыляется, склонившись над тарелками, бодро готовит блюда под выдачу; бодро, но аккуратно, Эдик машинально оценивает выверенность движений и кажущееся отсутствие любого волнения. — Йес, шеф. Я вас слушаю, шеф. — Хорош там своим сопли подтирать, пошли в зал. — Ща! Две минуты, — Ефим нетипично спокойный и неожиданно (или нет?) надёжный со своими десертами и одобрительными взглядами на Юлю с Самардаком; вот тут Эдику не впадлу даже подумать, что это приятно. Приятно знать, что с выбором — почти интуитивным на тот момент, таланты талантами и достижения достижениями, но кое-кому тут двадцать лет, — он вообще ни разу не ошибся. *** — Отличная речь, — радостно сообщает Эдику Ефим; Канарян только что так шёлково поблагодарил гостей за визит и доверие, как будто ему не похуй, и это было достаточно впечатляюще, чтобы Ефим даже заслушался. — Сам придумал? — Дядь, не пизди. — Нет, мне правда понравилось. — Пошли уже. Ты налево, я направо. — Ты на суше, я на море, бля, — ржёт Ефим. — Мы не встретимся никак? Эдик, коротко рассмеявшись, демонстративно накрывает ладонью лицо и настолько же демонстративно уходит. Ефим тоже уходит — как и сказано, налево, — офики как раз под речь Эдика выносили всем десерты, и Ефим готов принимать заслуженную похвалу и всё такое. Получает — что и хотел. Приготовить охуенно и потом услышать, что это охуенно — не сложно, в этом году уже нет. Гораздо сложнее держать лицо; Ефим последние годы прошёл все испытания сферы обслуживания, — а работай ты хоть на задворках кафешки на углу безымянной одесской улицы, хоть шеф-кондитером на красивой кухне ресторана высокой кухни в центре Киева, всё равно они тут обслуживают под мишурой из искусства, спорной статусности и своих красивых мечтаний, хули делать, — но легче ему не становится. В основном как раз потому, что он двигается дальше; шагает по карьерной лестнице достаточно стремительно, чтобы заёбываться от собственных бесконечных улыбок и учтиво склонённой головы. У Эдика — насколько Ефим может видеть — таких проблем нет. Когда-нибудь он тоже будет, как Эдик, дорастёт до того, чтобы изображать что-то не потому, что надо и положено, а потому, что — по сути — похуй, что именно изображать. Такое себе, тоже, искусство. Они с Эдиком встречаются всё-таки, несмотря на цитаты Газманова в голове Ефима; во втором зале, за самым большим столом, поедают свои торты трое из ларца. Не одинаковых с лица, конечно, просто Ефиму скучно называть собственников собственниками, а клички попробуй ещё выдумай, — Бенджамин, Майкл и Геннадий, — из них даже бойзбенда не получится. Эдик стоит там уже, буравит внимательным взглядом Майкла, который, судя по жестам, рассыпается в восторгах на тему — Ефим подходит ближе — сибаса с клубникой. — Добрый вечер! Вам всё понравилось? — он вклинивается в образовавшуюся паузу, пожимает всем троим руки. Эдик молча отступает на полшага назад, пуская Ефима в свет невидимых софитов; Бенджамин с Майклом, перебивая друг друга, рассказывают, как половина гостей уже все уши им прожужжали про веганскую панна котту, пока Гена доёбывается до Эдика каким-то вопросом про поставки, в который расплывшемуся в улыбке Ефиму совсем сейчас не хочется вникать. — Привет! Я могу присоединиться? — Катя! — тут же переключается на своём ломаном восторженном русском вечно доброжелательный Бенджамин. — Конечно! — Не хотела мешать, поэтому раньше не подошла, — у Песковой в руке прямоугольная тарелка с ассорти тарталеток («От Шефов», потому что Канарян влез своим усатым носом в какой-то момент, и Ефим не мог игнорировать его участие; это в основном ягодные истории со спрятанными в рецепте овощами, в малиновой — под одобрение Эдика есть маракуйя, чтобы закрепить тропическую нотку в их многострадальном меню), каждая уже надрезана и явно распробована, Ефим не может не обратить внимание. Она наклоняется к каждому из собственников, расцеловывает в щёки, — вырез короткого блестящего платья светит прямо Ефиму, блядь, в глаз, но кто он такой, чтобы рассказывать людям, как им одеваться, и вообще иметь об этом серьёзное мнение, — садится возле Геннадия, эффективно прерывая их разговор с Эдиком. Которому, кажется, похуй; он на Пескову не смотрит даже, куда-то в пустоту выдаёт: — Привет. — Эдик, привет! Она ему улыбается; в этой улыбке Ефиму чудятся все прошлые великие романтические страдания, но, возможно, рассказанная недавно Эдиком история сбивает его прицел объективности. Впрочем, Ефиму нахуй не надо быть объективным по отношению к Кате Песковой; как максимум, конкретно сегодня ему нужно быть с ней — как и с остальными гостями — вежливым и позитивным. Окей. — Катя, как твоя кондитерская? Скоро открывается? — Мы ждём приглашения! — Конечно, — даже её смех Ефиму вдруг неприятен; никогда не был приятен, если уж на то пошло. И угораздило же — влипнуть в негативные эмоции к человеку, который Ефиму вообще никуда не упёрся. — Примерно через месяц уже смогу открыться, есть проблемы с командой. Но всё хорошо! Я вам пришлю фото интерьера, вышло супер… — А как решила в итоге назвать, напомни? — «Рафинад». — Оригинально, — не удержавшись, роняет Ефим; Катя нацеливает на него свой прищур, и он, подняв брови, пожимает плечами. — Очень. — Спасибо, — приторно-сладко отвечает Катя. — Ладно, да что про меня! Эдик, осьминог божественный. А десерт из гречки, я не знаю, я всегда говорила, что ты гений, — Ефим открывает было рот, но Катя успевает первой: — Ефим, тарталетки тоже ничего. — А я всегда говорил, что не гений, — оживает вдруг Эдик, шагая обратно — к Ефиму, плечом к плечу, Ефим косится на него; морда у Канаряна, как всегда, кирпичная, но в глазах пляшет что-то — неуёмное, весёлое, недоброе. — Гречку с шоколадом Ефим вальнул, если шо. Полностью. Вообще, да шо там, всю десертную карту. Это правда; приятно, что Ефиму не пришлось поправлять Пескову самому. Приятно и внезапно; Ефим, по правде, вообще не представлял, как Эдик около Кати вёл себя раньше и мог бы вести сейчас, но оказалось — ничего нового и ничего сложного. Так же, как и со всеми, — с вальяжным похуизмом в целом, с вниманием к кулинарным деталям в частности, — без какой-то демонстративности, если не считать очевидного «ты только что проебалась и назвала гением Ефима, а не меня, с этим теперь и живи». Ефиму нравится; он как в якобы поверхностном ресторанном ситкоме с непредсказуемой концовкой. — Ну вот только тарталетки вместе делали как раз, — добавляет Ефим, тянет лениво. — Спасибо, Катя. Она усмехается, поджимая губы; кивает: — Ты хорош, правда, — улыбается шире, — но я лучше. Собственники уже заняты своим разговором, не обращают на них внимания; Ефим округляет глаза, непроизвольно поворачивает голову к Эдику, и тот, уперевшись локтём правой руки в запястье согнутой левой, буквально — козлина — подпирает кулаком подбородок. Мол, ну шо ответишь? Моя хата с краю, нихуя не знаю. С ответами на тупую, на самом деле не задевающую его хуйню проблемы у Ефима случаются редко. Он склоняется над столом под предлогом того, чтобы забрать у мужчин пустые тарелки из-под десертов; замирает на пару секунд возле Песковой. Не то чтобы ученик переиграл учителя — она его учителем никогда, по факту, и не была, — но Ефим всей душой и всем телом ощущает это почти незнакомое, почти новое чувство превосходства, на которое он как будто бы даже имеет право; как будто бы он обгоняет Пескову в соревновании, о котором они оба не имеют понятия; как будто бы у него — на основании бесед с собственниками ресторана, болтовни с поварами и собственных знаниях о чужой карьере, — есть возможность считать себя тем, кто успел уйти дальше. Они не стартовали из одной точки, не имели одинакового бэкграунда, и ещё несколько лет назад Ефим тратил последние деньги на её мастер-классы; они просто пересеклись жизнями на один короткий момент сейчас, и всё равно Ефим считает, что у него есть право на свои ощущения. Он, возможно, пришёл в «Мох и ель» на её место. Но — возможно — это она всегда занимала место, принадлежащее ему. — Ты не лучше, Кать, — замечает он, понизив голос, распрямляет спину. — Ты просто старше. — Я подойду ещё, когда кассу будут закрывать., — гораздо громче объявляет Эдик, голосом будто бы подавляя смех; Катя смотрит на него непонятно, недоверчиво. — Хорошего вечера. — И приятного аппетита, — добавляет Ефим, поправляя пустые тарелки в своих руках. Ему вдруг так весело. *** — Жёстко, — говорит ему Эдик уже на кухне. — Мощно. Ефим не переспрашивает, о чём он, и так ясно; коротко улыбнувшись, отходит к своим — пора приучать Юлю расхламлять рабочее пространство сразу, а не в конце дня, и ласково (иначе не получится, бандитская морда эта Ефима при любых конфликтах начинает напрягать) рассказывать Вите о том, как можно было избежать ряда сегодняшних проёбов. — Чистимся и валим, — объявляет позади него Эдик, как и всегда — не особенно громко. Ему и не надо громко; его слушают. — Кто хочет, затусите с гостями, пока не разойдутся. Разбор полётов завтра в десять. В десять, ха. Ефим планирует доспать минимум до девяти. *** — Нашёл себе десертника-грубияна, ну как так? А он-то думал, она свалила. — Он по фактам сказал, — отвечает Эдик, не оборачиваясь; какого хрена Катя прошла через служебку на их курительные задворки, на которые она права больше чисто по трудовому договору — его отсутствию — не имеет, Эдик не разбирает вообще. Какого хрена она затесалась среди тех остатков особо близких кому-то из поваров или собственников гостей, которые не съебались сразу после десертов, он не разбирает тоже. — Ну конечно. Блядь, в какой же тупой разговор она его втягивает; Эдик такие не любит — а потому не поддаётся, продолжает курить. Он, вообще, надеялся переждать здесь, пока не уйдут вообще все, потому что это его первое открытие ресторана, пусть и предварительное, в качестве шефа. Потому что ему хочется обойти пустые залы, увидеть снятые с кассы чеки с сегодняшней выручкой, посмотреть на вылизанную напоследок кухню, вдохнуть полной грудью. Сказать себе: нормально. Зашло, закатило, справились. Справился. Сработало. Диалогов с Песковой в его планах нет, но она же всегда на чьём-то хую вертела его пожелания, если подумать; решала что-то себе сама. Всегда. — Эдик, — Катя обходит его по дуге, медленно и плавно, замирает напротив, скрестив руки; очередная баба, которая притворяется хищницей. Первая, чьё внимание направлено на него. На человека, которого в качестве объекта такого внимания сложно назвать иначе, чем наименее подходящим. — Придёшь в «Рафинад» на открытие? — Может, — он пожимает плечами. — Поглядим. Когда? — Я тебе напишу всё, адрес, дату, — Катя улыбается. — Я соскучилась. Он кивает; не знает, что сказать. Никогда не знает в таких ситуациях, хотя и не сказать, что в жизни их было много; по крайней мере, никогда вообще не знал, что сказать Кате на любой её закидон. Эдику, правда, почти жаль — что дошло до такого, — что практически любую её фразу он на автомате воспринимает как закидон, а ведь когда-то они неплохо вместе работали. Вопрос только, сколько там было реального взаимопонимания, а сколько — попыток Кати создать его иллюзию. Но из сложных ситуаций он не привык бежать, — зато привык игнорировать, — вместо того, чтобы закончить эту навязанную ему нудятину, продолжает курить; он только вышел, в конце концов. — С меню ты, конечно, Женю переплюнул. — Посмотрим. — Да точно тебе говорю, — она смеётся. — Правда! Хотя десертная карта могла бы быть и лучше. Ну так ты же свалила, хочет сказать Эдик, не имея в виду «ты бы сделала лучше». Имея в виду: хули ты пиздишь? — Кать, — говорит он вместо всего этого, — заканчивай, а? — А ещё мне Яблонская сказала, что твой Ефим её уволил. — Она работать не хотела, её проблемы. — Ну не знаю, Эдик, она мне не так рассказывала. — А я тебе так рассказываю. — Господи, — Катя закатывает глаза; ветер под ночь холодает, и она почти дрожит в своих этих блестяшках, скрещивает руки плотнее. — Как с тобой сложно говорить. — Так всё просто, — Эдик прикуривает вторую сигарету от первой. — Не говори тогда. Юлька ему вчехляла не так давно, ну, пыталась: не обижай ты её, будь как-нибудь помягче, мужик ты сраный, тебе что, сложно не вести себя как каменный мудак? Правильно, наверное, вчехляла. Но вот проблема, — самая грандиозная, — Эдик не видит смысла тратить усилия на тех, кто ему давным-давно глубоко неинтересен; никогда не видел и не будет, и они все могут нахуй идти со своими социальными условностями и — как там Юля говорила? — тем, чтобы щадить чужие чувства. Они чужие, вот именно что. У Эдика таких нет, почему он должен за кого-то другого отвечать? Он спросил бы у самой Кати, — хули тебе от меня и от этого всего до сих пор надо, хули ты хочешь, хули ты лезешь целоваться без спросу, — но это в лучшем случае будет непродуктивно. За спиной хлопает дверь; Катя, начавшая было что-то говорить, обрывает сама себя, знакомо поджав губы, и смотрит пронзительно Эдику за плечо. — О! — сахарно восклицает Ефим, подходя. — Ты ещё не ушла? — Мы тут разговариваем, если не заметил. — Ничего себе, а так и не скажешь со стороны, — Ефим не сбивается ни на секунду. — О чём говорим? — Катя жалуется, что ты Яблонскую прогнал, и что десертная карта хуйня, — сообщает Эдик — максимальной для себя гарантией того, что Ефим устранит Пескову из его вечера сам и напрягаться не придётся. — Мда? — Ефим, покосившись на Катю, тащит вдруг зажигалку у Эдика из кармана джинсовки. — Сорри, свою на кухне забыл. А ты что, Эдик? Поддакиваешь? Он смотрит на Эдика смешливо, закуривает, поддёргивает воротник кителя. Эдик просто рад ему. — Возражаю. — Спасибо, — Ефим солнечно улыбается ему; не меняя выражения лица, поворачивается к Кате. — Было приятно тебя видеть в «Мох и ель». — Взаимно, — отвечает улыбкой Катя; Эдик, возможно, слышит змеиное шипение. — Но мы уже закрываемся. Она уходит молча — картинно, тряхнув волосами и задев по пути Ефима плечом; Эдик не смотрит ей вслед, а вот Ефим — да, — хмурится почему-то, но не комментирует, и благослови его крашеную голову господь за это за всё. Так нелепо. — Кто там остался ещё? — А, — Ефим отмахивается, — половина наших с гостями запизделись, но провожают уже. Трое из ларца свалили, кухня чистая, и хорошо, хотя жаль, знаешь, что Витю не заставить языком слизать, бляха, клубничник мой с пола, ему бы на пользу пошло… Ефим говорит, и говорит, и говорит; Эдик в целом перестаёт слушать, но как фон — это приятно в моменте, — когда сложные дни переходят в сложные вечера, как и всегда в последние недели, под конец суток он ни разу не против слушать сонный, лишённый дневных резких нот голос Ефима; не против существовать с ним в одном пространстве, делить это пространство; позволять ему разбираться с минутными проблемами, на которые Эдику самому не хватает интереса. Они открываются через неделю, и Эдику впервые в жизни ни на секунду не хочется сбежать от ответственности. *** — Ты зря так про неё, Фим, — Юля качает головой неодобрительно, чисто как мамка перед сыном. — Она не плохая.