Неудачник

Белые ресницы медленно открываются. Яркий, неприятный свет бьёт прямо в глаза, заставляя тело слегка вздрогнуть. Слышатся тихие шаги. — Как ты, Нагито? — нежно спрашивает молодая девушка, подходя к кровати, доставая градусник и встряхивая его. — Всё хорошо, спасибо, — тихо, спросонья отвечает светловолосый, слегка приподнимаясь, упираясь спиной в мягкую подушку. — А вы как? — улыбаясь спрашивает Комаэда. Девушка не отвечает, лишь слегка посмеивается, отодвигая халат Нагито, оголяя его грудь, устанавливая градусник. Комаэда продолжает смотреть на неё все с той же улыбкой, все же ожидая ответ на свой глупый вопрос. Ну правда. Не пристало пациенту, которого недавно сбила машина, спрашивать о самочувствии у медсестры. Но Комаэда настаивает на своём. К сожалению, он не может просто так сказать врачам и мед-персоналу о том, что «Не стоит беспокоиться о таком мусоре как я» или «Не стоит так заботиться обо мне». В любом случае, если он и осмелится сказать им нечто подобное, навряд ли его вообще кто-либо послушает, а может и вовсе отправят к психологу, или к психиатру. — Температура нормальная, — доставая градусник и поправляя халат пострадавшего, произносит девушка, доставая из железной тары пару шприцов с препаратами. Она аккуратно вводит их в вену, через катетер, а после кладёт обратно. — Как нога? Не болит? — Нет, — кратко отвечает сероглазый, качая головой, кидая мимолетный взгляд на подвешенную, перебинтованную левую ногу. Она почти не болела, хотя иногда ноющая боль присутствовала, но навряд ли Нагито бы посмел сказать об этом. Ему казалось, что врач и медперсонал и так слишком много для него делают, даже несмотря на то, что это их работа, и за неё им платят деньги. — Хорошо, обязательно скажи мне, если начнёт болеть. Скоро будет завтрак, я принесу его тебе, а сейчас отдыхай, — все так же улыбаясь ответила медсестра, слегка поглаживая перебинтованную ногу, от чего Нагито даже стало неловко. Хотя медсестры всегда доброжелательны и милы по отношению к нему. Девушка удалилась, оставляя светловолосого наедине. Наедине со своими мыслями. Нагито не нравились эти моменты, обычно в это время на него накатывали не самые приятные мысли, не самые приятные воспоминания… Чтобы не вспоминать. Чтобы не думать, Нагито резал себя. Безжалостно кромсал белую кожу в кровь и мясо, от чего после оставались глубокие шрамы, но их было почти не видно. Они были белыми, как и кожа Комаэды в целом, поэтому он не сильно волновался о том, как выглядит пространство на его руках, от запястьев до локтей. На самом деле, после того, как Нагито проснулся, его слегка насмешило то, что врачи сумели найти более менее целое место на руке, чтобы вставить туда катетер, руку кстати, все это время Комаэда накрывал одеялом, чтобы Хаджиме не видел этой омерзительной… Жалкой картины. Кстати о Хинате… После его появления в жизни светловолосого, поменялось не только отношение людей к нему, но и немного изменилось отношение Нагито к самому себе в целом. Он стал относиться к самому себе более лояльно, стал более аккуратным и попытался уделять больше времени своей гигиене, и своим чувствам кстати тоже. Большинство шрамов были не свежие, Нагито почти избавился от этой плохой “привычки” , после встречи с темноволосым. В первый день, когда Хаджиме проводил его впервые, Комаэде было так приятно, что ему и в голову не пришло порезать себя, хотя занимался он этим почти каждый день. А после того, как Хината стал уделять ему время на обеденных перерывах, и не только, мысль о том, чтобы кромсать себя почти испарилась. Почти… Иногда мысли о том, что он не достоин, что такой мусор как Нагито должен в ногах у Хаджиме валяться, накрывали его. Особенно часто это происходило ночью, или под вечер. В такие моменты, Нагито охваченный безумием и страхом продолжал вредить себе. С его серых, затуманенных глаз капали слезы, солёные слезы, прямо на свежие раны, заставляя его корчиться в агонии. Но он не прекращал. Вновь и вновь нанося самому себе глубокие порезы. В любом случае, сейчас это в прошлом. Почти. В неприятном, вязком прошлом, в прошлом без Хаджиме… Но сейчас все хорошо. Почти хорошо. Всё было бы идеально, если бы Комаэда мог понять это странное чувство в глубине его груди. Если бы он мог понять, почему при одной мысли о темноволосом его щеки краснеют, и если бы он мог понять, почему ему всегда хочется быть рядом, не хочется вредить себе, или даже унижать себя, потому, что Комаэда знает, если он назовёт себя мусором — Хината расстроится, или даже разозлится. А расстраивать или злить зеленоглазого вовсе не хотелось, но не из-за страха перед ним, нет. Нагито не боялся. Он знал, что Хината никогда бы не сделал ему больно… А если даже сделал… То Нагито был бы не против. В любом случае, светловолосый не мог разобраться в своих чувствах, спихивая все происходящее с ним на простую привязанность. Да, он просто привязан к Хаджиме. Он уважает его, правда. Уважает не так как других, за то, что те просто лучше него. Нет. Он уважает Хинату за то, что тот принял его… Помог ему… И позволил Нагито быть рядом. А ещё Комаэда лю… Нет. На этом наверное все. Он привязан к Хаджиме и уважает его. Но тогда почему, когда он размышляет об этом его лицо такое горячее, такое красное? Нагито неуверенно прикасается пальцами одной руки к собственной коже, понимая, насколько его пальцы все же холодные. Медсестра подумала бы, что у Нагито началась лихорадка, увидев его сейчас. Потому что такой яркий цвет сложно не заметить. Комаэда нервно сглатывает накопившуюся слюну, опускаясь горячей головой на подушку, перед этим перевернув её, накрываясь одеялом с головой. Внизу живота приятно вяжет. Неловко, конечно. Но что он может с собой поделать? Рука неуверенно тянется к тумбе, доставая из неё старый телефон. Одно новое сообщение. Хаджиме Хината 7:10 Доброе утро, Нагито! Как ты себя чувствуешь? Кажется, чье-то сердце только что пропустило удар, вынуждая светловолосого сильнее зарыться в одеяло.