Страшная сказка

Холод. Всё, что чувствовал Лютик, сидя на своей кровати в окружении рукописей — холод. Забирающийся под кожу; отзывающийся миллионами мерзких мурашек; заставляющий мышцы сокращаться, превращаясь в предательскую дрожь.  — Геральт?! — голос срывается на хрип, а Лютик закрывает уши, надеясь не слышать; зажмуривает глаза до белых всполохов перед ними, надеясь не видеть; до боли закусывает нижнюю губу, надеясь не ощущать ничего, кроме отрезвляющего давления острых зубов.  — Я здесь, — бархатный голос прорывается сквозь шёпот теней на стенах, громкий шорох у дверей, звук рвущихся обоев, наутро всегда остающихся целыми. Касание тёплых рук, разрушающее холод, срывающее ледяные цепи, что уже добрались до шеи и пытаются задушить. Паническая атака медленно отступает. Лютик начинает дышать. Боги, он даже не заметил, что задержал дыхание, и сейчас судорожно хватает спёртый воздух с запахом тления и болезни. Он проникает в сжатые лёгкие нехотя, преодолевает сопротивление рёбер, расправляет их, приводит сознание в смутное подобие «нормы». Хотя, знает ли Лютик, что такое «норма»? Он не помнит, когда это началось. Кажется, после выхода первой книги, что стала бестселлером неожиданно для всех, включая самого автора. Тогда он услышал первый шорох в ночи, стоило только выключить лампу. Не обратил внимания. Зря. Шорох перерос в неразборчивый шёпот. На стенах поселились тени. Они смотрели на Лютика своими бездонными глазами, скалились безумными улыбками, тянули к нему свои руки и спрашивали: «зачем?», «за что?», «почему?». Порой наступала тишина, но она не делала лучше — напротив, давила всем своим весом, припечатывала к кровати; залезала на грудную клетку и молчала в самое ухо, щекоча дыханием висок, щёку; спускалась ниже и кусала за шею, словно бы пытаясь прокусить артерии и трахею; оставляла следы на ключицах и плечах; сжимала бесплотными пальцами запястья до кровавых пятен. Наутро Лютик не находил ни одного синяка. Раньше он постоянно оставлял на столе несколько книг и словарей. Они лежали восхищённой тяжестью, если день был продуктивный. Немым осуждением, если за весь день Лютик не смог написать ни строчки. Взгляд постоянно натыкался на них. Они служили напоминанием — герои не ждут. Их судьбы замирают, стоит отложить ручку, отойти от бумаг и заняться другими делами. Их жизнь останавливает течение и не развивается, покрываясь толстой коркой отчуждения. Сейчас они стояли на полках, плотно прижимаясь друг к другу, не имея возможности пошевелиться. Имея острое желание пошевелиться. Самим пролистать собственные страницы, останавливаясь на самых ярких моментах. Вернуться к началу, просмотрев конец. Вытянуть пару фраз из середины, закончив историю до конца. А потом появился Геральт.  — Геральт… — имя срывается с губ почти неосознанно и сразу же тонет в какофонии тысячи голосов, возмущённо ворчащих из каждого угла. Но он слышит. Мягко подсаживается ближе, позволяет придвинуться Лютику, прильнуть к тёплому телу и выдохнуть в чужую шею, ткнуться замёрзшим носом в плечо и перестать жмуриться. Тени не уходят. Они всё также висят на стенах и под потолком, бродят под окнами, стараясь заглянуть сквозь давно немытое стекло внутрь квартиры, устраиваются поудобнее в пыльном кресле. Но сейчас рядом есть Геральт, и Лютику уже не так страшно. Он может дышать. Может думать. Может попытаться уснуть на несколько часов. Тени не тронут. Геральта — охотника за нечистью — тени боялись. *** Утром Лютик просыпается с тяжёлой головой. В глаза словно насыпали песка, а телу слишком тяжело преодолевать притяжение, создаваемое кроватью. Лютик чистит зубы. На автомате. Пьёт кофе. На автомате. Курит. На автомате. Он садится за стол и открывает тетрадь. Лютик ненавидит набирать текст на компьютере и приносить на флэшке в издательство — напечатанный на бездушной машине текст умирает, герои остаются сухими и немощными, отказываются хоть немного раскрывать свои черты. Теней нет. Они никогда не приходят при свете солнца, но стоит только дневному светилу опуститься за горизонт — сразу же являют себя во всей красе. Чем меньше лучей пробивается сквозь мутное стекло — тем они ярче, живее, настойчивее. Свет ламп не спасает уже давно — первое время тени прятались под стол и кровать, забивались в дальние углы — с каждой неделей они становятся всё наглее, постепенно нависая над источником света, заглушая его, превращая в размытое пятно, смутно угадывающееся за их очертаниями. С каждым днём шёпот становится разборчивее, страх — сильнее, холод — острее. Лютик боится наступления ночи. Раньше он любил это время суток за его интимность и мягкость, теперь же ненавидит. Он ненавидит то, как обнажается его душа, как он не может противиться собственному ужасу, как задыхается, находя спасение в одном лишь человеке, который появляется в тот момент, когда действительно нужен. В ту самую секунду, когда его имя впервые срывается с губ, когда тени вступают в свои права, устраивая хаос в небольшой двухкомнатной квартире. Они никогда не проникали в комнату Геральта. Геральта — убийцу чудовищ — тени боялись. Лютик никогда не ходил в его комнату. Никогда не оборачивался на шум за спиной, когда мужчина возвращался с работы, бесшумно закрывая за собой дверь, незаметно проворачивая ключ в замочной скважине. Это было негласным правилом — ночи, проведённые вместе, взамен на полное невмешательство в личную жизнь мужчины в иное время суток. Всё, что мог позволить себе Лютик — работать. Вдыхать жизнь в сотни марионеток, управлять их мыслями и действиями, играть с нитями судеб собственных персонажей. Он полностью владел ими; он чувствовал странное превосходство над ними; он не позволял им сделать ни шагу вбок, жестоко возвращая на проложенные рельсы при малейшей их попытке сбиться с намеченного курса. Под конец дня рука нещадно болит. На страницах размещается история целых миров, хитрое сплетение искусственно созданных образов, продуманных до мелочей. Критики писали, что Лютик — гений. Лютик считает, что он всего лишь человек.  — Придумай мне страшную сказку, — женщина прижимается к чужому плечу, а на её губах расцветает улыбка. — Расскажи мне её перед сном. Лютик ставит точку и задумчиво смотрит на лист бумаги. Три минуты до заката. Ровно три минуты до того, как проснутся они, разместятся на привычных местах и начнут давить, задавать вопросы, тянуться своими костлявыми руками к Лютику, желая прикоснуться. Лютику страшно думать, что будет, если они к нему прикоснутся. Он откладывает ручку и идёт в кровать. Ложится на неё, не расстилая. В этом нет смысла, если спокойного сна не видать. Полторы минуты до нарушения блаженной тишины, до появления нарастающего гула сотен голосов. Первыми всегда оживают те, кто сидят в углах: выглядывают оттуда, глядя на Лютика с явным вопросом; раскидывают длинные конечности, словно пауки; тихо щёлкают и цокают, тёмными дырами растекаясь по потолку. К ним привыкнуть было проще всего. Они воспринимаются почти как старые друзья. Они предупреждают, что через каких-то два часа воздуха окажется недостаточно, горло будет перекрыто, а глаза зажмурены до боли. Шёпот разрывает отчаянный крик, и Лютик крупно вздрагивает, не ожидая, что тени станут ещё наглее, чем раньше. — Геральт?! — словно утопающий, цепляющийся за спасательный круг, Лютик цепляется за тёплое плечо, утыкается в шею и пытается не сорваться в паническую атаку. Шёпота слишком много. Шёпот становится всё более явным. Словно из-за пелены всё ещё слышен женский крик, постепенно угасающий догорающим костром, отталкивающийся от стен чёткими линиями, расчерчивающими освещённое лампой пространство.  — Я здесь, — Лютик не слышит тихого голоса, но чувствует его на своём ухе: ощущает, как тот толкает барабанную перепонку, посылает мелкие вибрации, которые не превращаются в звук, как обычно. Ему нужно забыться, и он кусает заботливо подставленную под его зубы кожу, кусает до яркого пятна, до кровавого отпечатка, руками залезает под чужую футболку и пытается почувствовать чужой запах. Геральт никогда ничем не пахнет. Но руки у Геральта тёплые. Они скользят по замёрзшей коже, зная, куда нужно надавить, где огладить, что сжать. Лютик не чувствует возбуждения, но чувствует потребность почувствовать боль. Как наркоман, дорвавшийся до дозы, он облизывает чужую шею, забирается рукой в чужие домашние штаны, чтобы ощутить ладонью его, Геральта, возбуждение. В ушах звенит, и шёпот не может пробиться сквозь яркое многозвучие. Лютик не заморачивается подготовкой. Коротко сплёвывает и делает пару быстрых движений, мешая слюну с естественной смазкой, размазывая по чужому члену, создавая хоть небольшую иллюзию смазки, и опускается резко, чувствуя раздирающую боль, заставляющую стискивать зубы и замирать, сжимая пальцы на чужом теле, закусывая нижнюю губу до крови, сдерживать рвущийся из груди крик. С Геральтом не бывает иначе. Секс всегда резкий, отрезвляющий, жестокий. Лютик не претендует ни на что другое: ему хочется хоть что-то почувствовать, сорвать горло, ощутить разрывающее покалывание в сведённых мышцах. Геральту наверняка больно почти так же, как и ему, но он никогда не говорит ни слова против, лишь сильнее сжимает ладони на его теле — до хруста тонких костей и уродливых отпечатков на коже. Главное, что отступали тени. Их шёпот больше не лез в мысли, не выворачивал наизнанку. Геральта — Белого Волка — тени боялись. Ночь проходит в странных конвульсиях, в нереальной близости, а перед рассветом глаза безвольно закрываются и Лютик засыпает на целых полтора часа. Просыпаясь, идёт в ванну. Долго стоит перед зеркалом, глядя в собственные глаза. Синие. Грустные. Уставшие до смерти. Губа прокушена до крови. Волосы взъерошены. Щетина давно грозится стать полноценной бородой. На коже ни одного синяка. Тело не болит. Лютик благодарен Геральту за то, что тот осторожен. Лютик благодарен своему организму за то, что умеет быстро восстанавливаться. Только губа будет напоминать о себе ещё несколько дней, если хватит сил не содрать засохшую корочку и не прокусить её снова. Работа. Ему нужно работать. Издательство ждёт новую рукопись через месяц, и Лютик плетётся в комнату, игнорируя потребность поесть, поддаваясь нежеланию впихивать в себя еду. Садится за стол и продолжает с того же места, где остановился. Ведёт героиню сквозь тернии к звёздам, роняет на самое дно и заставляет подниматься, несмотря на то, что хочется посочувствовать да оставить лежать, передавая ей в руки вожжи её судьбы. Он засиживается допоздна, и осознание грядущего заката догоняет за несколько секунд до начала конца. Лютик зажмуривается, не в силах подняться со стула, слышит скрежет за спиной, чувствует дыхание на собственном лице. Тени любили сидеть на столе, и сейчас одна из них находилась прямо перед ним, оставляя холодные выдохи на пока ещё тёплой коже. «Придумай мне страшную сказку». Лютик раскрывает глаза резко и сразу же тонет в бездонных пропастях пустых глазниц. Он не может пошевелиться, не может заставить себя позвать Геральта, не может уйти от голоса, звучащего прямо в черепной коробке. «Расскажи мне её перед сном».  — Нет… — голос предательски срывается, и Лютик вскакивает со стула. Где-то на задворках сознания отпечатывается грохот падающей мебели, женский болезненный крик, нарастающий шёпот: «зачем?», «за что?», «почему?». Дрожащие руки хватают тетрадь. Перелистывают страницы. Находят нужную, едва не разрывая тонкие листы. «— Придумай мне страшную сказку, — женщина прижимается к чужому плечу, а на её губах расцветает улыбка. — Расскажи мне её перед сном.»  — Графиня де Стэлль, — он поднимает взгляд, хмурится, а потом вдруг смеётся. Горько. Безудержно. Он провёл персонажей через страдания. Он подарил им счастье. Он завершил каждую историю, что начинал. Он вдыхал в них жизнь по крупинке, старался сделать их настоящими, понимая, что они — лишь плод его воображения. Но именно они сейчас заглядывают в окна, шуршат и шепчут, шепчут, шепчут… Лютик хватает тетрадь. В голове — плотный туман, перед глазами — белесая пелена. Короткий щелчок. Вспыхнувший огонёк, трепещущий в непослушных руках. Пламя на пробу лижет бумагу, а после обхватывает её, жадно поедая исписанные страницы, уничтожая плоды долгих недель. Следом летит вторая тетрадь. Третья. Прожитые годы обхватывает пламя. Тени пляшут на стенах, истошно вопя, и в вопле их слышится ликование. Иссохшие руки всё ближе. Тянутся к горлу. Норовят залезть под воротник. Лёгкие заполняет горький дым, глаза слезятся, и у Лютика нет сил противиться. Сломанным цветком он оседает на пол, ощущает холодные прикосновения к собственным плечам, ледяные пальцы на своих висках.  — Геральт… — имя успевает шёпотом сорваться с губ до того, как закрываются глаза и уплывает сознание. Он точно знает, что тени его не тронут. Даже если они не исчезнут, то не сделают ему ничего плохого. Потому что Геральт в соседней комнате. Потому что он придёт и спасёт Лютика, как спасал тысячи ночей до этого, приходя даже на едва слышимый зов. Геральта — мясника из Блавикена — тени боятся. *** Первое, что проникает в сознание — писк. Настойчивый. Бьющий. Отвратительно ровный. Лютик открывает глаза и щурится от слишком яркого света. Безумно хочется пить. Всё тело болит. Впервые за долгие годы у него болит не только прокушенная до крови губа. Он поворачивает голову. Лениво скользит взглядом по капельнице, по тонкой трубочке, идущей прямо к его руке. Чувствует давление на собственное лицо. Вдыхает слишком резко и закашливается, но даже не может согнуться. Из коридора доносятся чьи-то шаги. За хвост пытается поймать уплывающее сознание. И перед тем, как снова погрузиться в сон, краем глаза замечает белый медицинский халат. ***  — Геральт? — первое слово, что срывается с губ, когда он приходит в сознание во второй раз. Болит тело, болят лёгкие, ужасно болит голова. Лютик не рискует открывать глаза.  — Я здесь, — тихий голос, отсутствие касания, мягкие интонации, успокаивающие встревоженное сердце. Следующие дни проходят как в тумане. Капельницы, мази, слишком сложные вопросы. Вокруг слишком много людей, но сознание фокусируется только на тёплом взгляде жёлтых глаз.  — Как тебя пропускают вне часов посещения? — Лёгкое пожатие плечами вместо ответа. — Как тебя пропускают, ты же не родственник? — Грустная улыбка. Лютик разговаривает с Геральтом много. Он задаёт вопросы, что-то рассказывает, на что-то жалуется. Он говорит всё то время, что у него есть на это силы. А Геральт слушает, слушает, слушает… Жизнь вокруг проходит как-то мимо, всё это — слишком неважно. Разум улавливает лишь обрывки чужих фраз.  — …разговаривает…  — …быть может…  — …великий писатель…  — …пожар… В одну из ночей вновь приходят тени, и Лютик впервые не шепчет, не затыкает себе уши. Он громко и надрывно кричит, но даже не пытается звать Геральта. Потому что он сейчас дома. Он сейчас спит. А Лютику слишком сильно не хватает его именно здесь и сейчас, в окружении нарастающего шёпота, острого осуждения, болезненных вопросов. Тени становятся смелее, и Лютик уверен — это потому, что рядом нет Геральта. Геральта — Эразма Тщедушного — тени боятся. Сознание отказывается фокусироваться на реальности. Перевод в другую больницу становится не более, чем обрывками кадров. Он уже не чувствует боли. Он может сам ходить. Он не знает, сколько прошло времени. А в новой больнице всё иначе. Ему не ставят капельницы, его заставляют пить странные таблетки — а у него даже нет сил противиться. Лютик чувствует, что слишком сильно устал. У него совершенно нет сил бороться. Он зовёт Геральта перед тем, как уснуть, и он приходит, но словно бы отдаляется. — Я не нужен тебе такой, да? — Лютик позволяет эмоциям взять верх и глотает горькие слёзы, предательски скатывающиеся по щекам. Ответа ожидаемо не получает. Он мог рассчитывать лишь на спасение в ночи. Всё остальное время Геральта рядом не было. Они не лезли в жизни друг друга: будучи связанными одной тайной, они оставались слишком чужими. А шёпот становится всё тише. Тени мутнеют, пока совсем не исчезают. Ночи становятся спокойными. Геральт больше не приходит. У Геральта нет причины приходить. *** Мужчина в белом халате смотрит на Лютика и улыбается. Тепло, уверенно.  — Мы Вас выписываем. Лютик прекрасно запомнил этого добродушного врача. Тот каждый раз спрашивал, как он себя чувствует. Этот мужчина верил в тени, и всё пребывание здесь обещал помочь — избавить от навязчивого шёпота, избавить от костлявых рук, избавить от вечного холода. И он сдержал обещание. Лютику хочется спросить, не приходил ли Геральт. Но он задавал этот вопрос ещё несколько недель назад — когда тени впервые оставили его. Получил отрицательный ответ. Понятливо кивнул. Он понимал, что Геральт его оставил. Он надеялся, что Геральт его не бросил. *** Квартира больше похожа на пепелище, и Лютик с тоской прикидывает, сколько денег нужно будет вложить в ремонт. Он почти уверен, что Геральт съехал. Впервые с момента их неизвестно как начавшегося сожительства он подходит к чужой двери и дёргает за ручку, тянет на себя, открывает. Помещение встречает ожидаемой пустотой. А у Лютика даже нет его номера телефона, чтобы позвонить и совершенно ненавязчиво поинтересоваться, как у него дела. От таблеток, что ему наказал пить врач, в голове постоянный туман, а эмоции ощущаются сквозь толстую пелену. Словно бы лучи солнца сквозь толщу воды: опознать можно, но вот почувствовать в полной мере — нет. От заторможенных размышлений его отвлекает ненавязчивая мелодия входящего вызова. Он не смотрит, кто решил с ним поговорить, просто берёт трубку и тут же слышит звонкий голос менеджера. Искренне пытается сосредоточиться на нём, понять, о чём собственно речь, в чём суть, но на это не хватает душевных сил.  — …Геральта…  — Что? Успевшее стать слишком родным имя, промелькнувшее в чужих словах, заставляет напрячься, сфокусировать все возможные ресурсы на понимании ситуации. Откуда она его знает? Почему она его знает? Может быть, он вернётся? Может быть, просил связаться?  — Я говорю: раз все твои рукописи сгорели, может быть продолжишь историю Геральта из Ривии? Ты приносил мне наброски, но сказал, что писать саму книгу не будешь. Мне кажется, стоит. Она может зайти читателям. Лютика словно ударили по голове тяжёлым мешком. Он смотрит на стены с непониманием, пытается найти в себе силы дышать и держать телефон. Не будь спасительной пелены эмоционального отчуждения, он бы уже сорвался, но сейчас лишь спрашивает чуть сдавлено:  — Историю Геральта из Ривии? В трубке слышит тяжёлый вздох. Знает, что менеджер качает головой — она всегда так делает, когда Лютик что-то не понимает или забывает. В голове мелькает догадка. Короткая. Больная. И Лютик готов молиться всем Богам, чтобы она оказалась неверной.  — Ну ты даёшь! Я понимаю, что у тебя был сложный период, ты сидел на сильных препаратах и у тебя был срыв. Но не мог же ты собственного персонажа забыть? Телефон всё же падает из ослабевших пальцев. Сознание становится кристально чистым, словно бы резко очистившись от всего лишнего. Прозрачнее воды. Яснее солнца. Геральт ничем не пах. Геральт не оставлял следов. Геральт являлся куда угодно по первому зову. Тени боялись Геральта. Потому что Геральт был одним из них.