Ты не нанёс последнего удара

      С твоего лица ещё не исчезла улыбка… В глазах погас огонь, но на безжизненных губах остались следы оборванного смеха. Ты все ещё смеёшься. В лицо самой смерти. Я никогда не верил, что она может забрать тебя… Но она забрала.       Когда-то мы были врагами… Меркуцио, помнишь? Как ты тогда меня презирал, как я тогда тебя ненавидел… Безродный щенок продажной шлюхи… Так ты назвал меня когда-то. Мы скрестили рапиры, и ты плюнул мне в лицо этим оскорблением. Вот только ненависти в твоих словах не было. Ты сказал не так… Совсем не так, как сказал мне то же самое сеньор Капулетти, когда за какую-то мелкую провинность в очередной раз занёс надо мной свой тяжёлый кнут. В твоих словах никогда не было ненависти. Она настигала меня в раздирающей кожу боли от удара, когда кнут свистел в воздухе… В холодном взгляде сеньора Капулетти… В лицах тех, с кем я жил под одной крышей, если они проходили мимо, когда я обращался к ним. Как будто не заметили, не услышали. Как будто меня для них не существует… Ненависть окружала меня везде… Но не рядом с тобой.       Ты выбил у меня из рук рапиру, пока у меня в ушах все ещё звенели твои слова. Ты опрокинул меня на землю одним ударом. И горла моего мгновенно коснулось ледяное лезвие. Холодное… Оно не причиняло боли. Оно не похоже было на кнут, старый шрам от которого виднелся из моей разодранной в схватке рубашки. Я заглянул тебе в глаза. Не знаю, зачем. Что я надеялся там увидеть… Но что-то я увидел. Что-то, чего не было во взгляде сеньора Капулетти. Ты медленно отвёл от моего горла лезвие и протянул мне руку. Что ты тогда увидел в моем взгляде, Меркуцио? Ты смотрел так, будто прочёл мою душу. Будто увидел в её глубине то, чего никто никогда не видел. Ты стоял надо мной, откинув в сторону рапиру, и молча протягивал мне руку. А я лежал на земле, смотрел на эту ладонь… на протянутую мне ладонь… и не мог пошевельнуться. Как я мог поверить? Как, если мне никогда не протягивали руки, в которой не был бы сжат кинжал? Если с самого детства я не получал от других людей ничего, кроме побоев? Если я боялся любых прикосновений? Если я сам никогда не протягивал руки? Однажды осмелился… И шрам от кнута, который в то же мгновение опоясал моё запястье, не сошёл у меня до сих пор… Я никому больше не протягивал руку… А ты все стоял и смотрел на меня как-то пристально, изучающе, как будто душу мою читал по страницам неписаной книги. «В чём подвох?» — я не спросил вслух, только мысль молотком стучала в голове. А ты всё стоял, не двигаясь.       Знаешь, Меркуцио, я никогда не плакал… Не помню. Даже в детстве. Только однажды, когда ещё ребёнком я подбежал к тёте… Меня тогда избили мальчишки Монтекки, а я не смог защититься в одиночку. Но от неё я получил только пощёчину по влажной от слез щеке. И я больше никогда не позволял эмоциям взять верх надо мной. Но в тот день… Когда я решился протянуть свою руку тебе, а ты сжал её в своей твёрдой, тёплой ладони… Меня накрыло. Мне никогда не было так больно от прикосновения, и никогда мне так не хотелось, чтобы оно длилось вечно. Я не знаю, что произошло со мной в тот день. Как будто одной мощной лавиной вдруг снесло те неприступные стены, которые я возводил все эти годы в своей душе. Чтобы никого не подпустить. Чтобы никому не открыться. А тебе достаточно оказалось сжать мою руку в своей, и эти стены рассыпались в пыль. Я протянул тебе не только руку. Я отдал тебе свое израненное, исполосованное шрамами сердце, и тебе достаточно было только вонзить в него последний кинжал, чтобы навсегда меня уничтожить. Но ты не нанёс удара. Ни тогда. Ни потом. Никогда.       Для всего мира мы были врагами, но в тот день ты стал для меня единственным другом. Ты сказал мне тогда что-то… А я вдруг понял, что не могу ответить. Ни слова не могу сказать. В горле встал комок, глаза будто обожгло невидимым огнем. Я боялся, что ты уйдёшь… Отвернёшься с отвращением, презрительно рассмеёшься и скажешь, что всё это было только фарсом, жестокой шуткой. Безумный страх одиночества вдруг захлестнул с головой. Но ты не ушёл. Ты опустился на колени… Ты обнял меня… Ты ведь знаешь, Меркуцио… Не можешь не знать… Ты был первым. Меня никто не обнял больше за всю мою жизнь. Никогда. Никто, кроме тебя. И когда я не смог сдержать в груди разрывающую изнутри боль, твои руки опустились на мои дрогнувшие плечи. Когда моя голова упала на твоё плечо… Та боль, тот страх, то отчаяние, которые, как мне казалось, я заточил навеки в своём сердце, вырвались наружу. В памяти вспыхнули какие-то детские воспоминания. Слова, брошенные мне годы назад разными людьми, слова, от которых тогда я не почувствовал обиды, теперь безжалостно рвали мою душу на куски. Я не мог объяснить тебе этого… Но ты понял все без слов. Я смог только прошептать едва слышно: «Не уходи…» — и ты не ушёл. Ты просто остался рядом. И я почувствовал, как ты осторожно вынимаешь рапиру из моей руки. Я все ещё сжимал её рукоять, опасаясь обмана. Но я разжал пальцы, доверился тебе. А ты не предал моего доверия. Меркуцио, тебе никогда не понять, что ты сделал для меня в тот день. Никому не понять.       Мы остались врагами… Хорошая маска, когда нужно скрыть дружбу. Ты всегда был где-то рядом. И если одиночество испепеляло меня… Если боль хватала железными пальцами за горло, а Капулетти ополчались против меня злобной стаей… Я искал тебя. Искал, и ты всегда находился. То на площади, то на какой-нибудь пустынной улочке. Как будто ты специально ждал. Как будто ты знал, что нужен. И тебе достаточно было заглянуть в мои глаза, чтобы там, где другие видели только ненависть, прочитать всё, что оставалось невысказанным. Тогда ты доставал свою рапиру, и мы просто сражались… Кажется, ты лучше меня знал, как это мне помогает. Я забывался в наших схватках, а твой смех… Ты ведь не мог не смеяться… Он возвращал мне силы жить дальше. Там, где другие видели дуэль и слышали лязг металла, мы вели молчаливый разговор. И я твёрдо знал: что бы ты не сказал, я никогда тебя не раню.       Я никогда тебя не раню… Но вот же мои руки в твоей крови… Ты появился так внезапно… Кинжал, направленный в Ромео, вонзился в тебя. Я не хотел, Меркуцио… Хотя какая разница, чего я хотел… Джульетта… Неужели я сотворил это ради неё? Вот Ромео склонился над твоим телом… Он сейчас так беззащитен… Только взять кинжал и нанести удар… Но мне теперь не нужна Джульетта. Ты же знаешь, ты был мне дороже. И если тебя больше нет… Мне безразлично, что будет с Джульеттой. Ты не засмеёшься больше… Верона умолкла навеки. Твоё окровавленное тело в пыли на мостовой… Что же я наделал… Ведь ты так и не нанёс последнего удара, Меркуцио. Его нанёс себе я сам. Кинжал, который пронзил твоё сердце, пронзил и моё тоже. Пусть так и будет. Оно не должно больше биться. Вот он, окровавленный кинжал. В пыли на мостовой. Но зачем его подхватил Ромео? Кинжал… Он сверкает на солнце, он как распятие, как крест… Смерть — это теперь моё благословение. Я уйду вслед за тобой, Меркуцио. И моё сердце остановит тот же клинок, который погасил пламя в твоих глазах. Спасибо, Ромео… Ты всё сделал правильно… А знаешь, Меркуцио, умирать совсем не больно...       А… Да… Конечно, ты знаешь…