Родное, как стародавняя колыбельная (So familiar, like an old bedtime song)

В постели Ронана Адаму всегда спится плохо. Отчасти потому, что нервничает и волнуется — слишком остро осознаёт, что он в кровати не один; как только он заставляет себя расслабиться, рука ложится ему на бедро или обнимает за талию — и Адам вздрагивает и просыпается снова. Отчасти — из-за неугомонного Ронана, его бессонницы и ночных кошмаров; тот старается не беспокоить Адама, но у него не получается. А отчасти — из-за такой вот фигни. — Пэрриш. Проснись. У Адама вырывается стон. Каждый раз он понимает — провести ночь в Амбарах означает оказаться на следующее утро измотанным и раздражённым. Но если он продолжает твердить “уже поздно… мне пора… разве что ты не против…”, если голова у него идёт кругом тут же, как только Ронан закатывает глаза — “да, идиот, ты можешь переночевать…” Что ж, это не самое сомнительное решение, которое Адам принимал в своей жизни. Хотя в тот момент, когда Ронан тычет его куда-то в почку, это решение именно таким и кажется. По крайней мере, спросонок у Адама слишком пересохло во рту, чтобы вскрикнуть, и то хорошо. После нескольких месяцев, которые он встречается с Ронаном Линчем, от его гордости осталось не так много — но тем важнее сохранить то, что можно сохранить. — Не спишь? — Нет. — Адам зарывается головой в подушку. — Чего тебе? Ронан отвечает не сразу. Адам чувствует линию, которую пальцы Линча рисуют на его плечах. — У тебя тут какая-то странная родинка на спине. Наверное, рак. Адам раздумывает, насколько — по шкале от одного до десяти — будет трудно на самом деле задушить себя вот этой подушкой. Он потерял бы сознание, что сейчас пришлось бы очень кстати. — Замечательно. Пожалуйста, умолкни навеки. — Я люблю тебя. Полусонным мозгам Адама требуется несколько попыток, чтобы переварить это. Он оборачивается и смотрит на Ронана. — Прямо сейчас? Это надо было сказать вот прямо сейчас? Посреди ночи? — А что, у меня должны быть чувства только днём? — Ты должен дать мне поспать, — недовольно говорит Адам. — Ночь на дворе, боже, поверить не могу, что влюблён в такую сволочь… Ронан целует его. Касается ладонью щеки. Адам тянется к нему, но Ронан на мгновение отстраняется, а потом склоняется и целует его снова — неторопливо, ласково. Адам подчиняется, нежно и целомудренно, хотя сердце колотится у него в ушах, в животе завязался узел, а в голове крутится — Ронан что, правда сказал… я что, правда сказал… Рука Ронана, лёгкая, как пёрышко, скользит вниз, по лицу Адама, по плечу, и крепко сжимает его руку, словно Линч знает, о чём он думает. Скорее всего, так и есть. Ронан всегда умел читать Адама — хотел тот или нет, и Адам улыбается ему в губы в ответ на это подбадривание. — Чего? — спрашивает Ронан, моментально исполнившись подозрений. Адам никогда не встречал никого, кто настолько не доверял бы радости, как Ронан. Адам касается губами его подбородка. — Я сказал, что люблю тебя, так? — Ещё ты сказал, что я сволочь. Адам потеснее прижимается к Ронану. — Ни от того, ни от другого я не отказываюсь. Ронан, поворчав, крепче обхватывает Адама рукой: — Козёл. — Прости — ты меня разбудил, а козёл — я? — Думал, ради этого стоит прервать твой прекрасный сон. — Ладно, ты прав, — отвечает Адам. — На этот раз. Завтра лучше дай мне поспать. Если у меня будут мешки под глазами, смотреть-то на них тебе. Ронан вдыхает и выдыхает; Адаму нравится, как поднимается и опускается его грудь. — Завтра ты ночуешь у меня? — Голос Ронана звучит натянуто и невыразительно. Адам открывает глаза, с трудом пытаясь припомнить, что конкретно сказал. Он скупо отмеряет ночи, которые проводит в Амбарах, и задерживается допоздна — чтобы получить приглашение переночевать — раз или два в месяц. Слишком боится оказаться назойливым. Но, быть может, это напрасное беспокойство. — Да, — отвечает он, ощущая себя гораздо увереннее на словах, чем на деле. — Закрой рот и повернись, хочу тебя обнять. — Господи, ну ты и раскомандовался. Не люблю тебя больше, — говорит Ронан, но всё же поворачивается на другой бок. Адам прижимается к его спине. Просовывает руку под футболку, касается кожи и чувствует, как живот Ронана напрягается под ладонью. — Поздно. Ты уже сказал, что любишь. Я этого не забуду. Здоровое ухо Адама прижато к подушке, но он почти уверен, что слышит, как Ронан говорит “И хорошо”, а потом снова отключается. Наверное, Адам всё-таки начинает потихоньку привыкать. — fin —