Рваная душа

      Глаза у Смерти равнодушные. Сама она пощады и жалости не знает. Играется с его душой, вертит осколки и, будто бы нечаянно и слепо, видимо, глазницы действительно, как у мертвеца, у нее пустые, собирает пазл. Рвано-битые куски души соединяет нарочно неправильно, сталкивает друг с другом и удушливым вниманием-ощущением-взглядом смотрит, как его суть корчится в агонии.       Заслужил.       Он молит о пощаде. Кричит беззвучно, рыдает и умоляет. Дрожит в колючих лапищах Вечной, как маленькая птичка.       «Больно? Сам виноват. Терпи».       То, некогда цельное и прекрасное, а ныне рваное и изуродованное, соединяется с болью и агонией. Кусочки самостоятельные, жадные и злобные, искаженные мерзостью, не желают становиться цельными. В безумной злобе, сочась чернотой и смрадом, они кусают друг друга, принося муки.       Она смотрит на потуги с иронией и недрогнувшей холодной рукой сшивает их полупрозрачной нитью, сизой дымкой.       Больно-больно-больно.       Заслужил.       Битое стекло на место встать не может. Притирается, царапая друг друга, скрипит и стонет. И он вместе с ними вспоминает.       Том. Имя, короткое, когда-то невозможно раздражающе-простое, будто бродячего грязного кошака назвали, становится спасением.       Что же он натворил… Что же он наделал?       Сознание, больше не пораженное безумием, очищенное от лишней шелухи, бьется в истерике.       Это не я. Не я… ЭТО НЕ Я!       Ты.       Безжалостно, жестоко, равнодушно. Жгуче-болезненно, как удар кнута наотмашь. Только ярче.       Правда всегда бьет сильнее. Больнее.       Не я…       Она лишь улыбается незримо и толкает его куда-то в сторону, заставляя падать в бесконечную Бездну.       Это не я.       Ты.

***

      Он просыпается вновь ребенком. Вокруг него носятся люди, кричат что-то неразборчиво, вертят его, как куклу, в своих руках, задирают одежду и тыкают пальцами. Болезненно, холодно, неприятно.       — Больно тебе, дитя? — старый шаман, морщинистый и страшный, смотрит на него слепыми глазами.       — Больно.       — Заслужил.       Том болезненно закрывает глаза, переживая тягучую боль в швах по всему телу. Шрамы-швы грубыми стежками пересекают тело, причудливо и цельно складывая его в семь неравных частей. Эти шрамы болят, колются, ноют и днем и ночью, впиваются на стыке сшитые части тела, невидимыми острыми иголками пронзают друг друга, устраивая между собой конфликт.       И в груди. В груди постоянно болит и кровоточит.       Ему больно.       Ему действительно больно.       — Я знаю, — шепчет Том, когда слышит от очередного мага этого нового мира приевшееся «заслужил».       Родители таскают его по всем известным врачевателям. И лишь один ответ слышат каждый раз.       — Он должен раскаяться. Искренне раскаяться.       — Но он же ребенок, он еще не успел согрешить!       — Его наказала сама Предвечная. И единственное, что я могу вам посоветовать — это помочь ему раскаяться и собрать свою душу воедино.       Том мучается болью. Том готов молить на коленях о прощении. И он молится, просит, чтобы Она избавила его от этих мук.       — Заслужил.       От этого холодного, равнодушного голоса хочется выть.       Том уходит из дома в десять лет, спотыкается по крутой горной тропе в двенадцать и целый год обивает пороги храма богини Милосердия этого мира.       Он больше не маг. Он обычный человек, у которого под сшитой кожей шевелятся и бьются, вгрызаются друг в друга осколки собственной души. Один из шрамов идет через всю щеку, уродуя красивое лицо.       Он обычный, жалкий человечишка, сжираемый последствиями своих глупых поступков.       — Скольких ты убил? — спрашивает его монахиня, когда очередной приступ колющей боли проходит и расчесанные до крови шрамы в очередном ослепляющем приступе наконец-то успокаиваются.       — Я не помню, — Том устало погружается в теплую воду до самого подбородка.       Он действительно не помнит. Ему незачем было запоминать. Ведь они были всего лишь пешками на пути глупого Короля.       Чувство — странное, жгучее, невыносимое — заставляет пылать лицо и прятать взгляд.       Стыд. Это стыд.       Ему стыдно.       — Скольких убил, стольких и к жизни вернешь, — хмыкает монахиня и оставляет на каменном бортике одеяние монахов. Серое и грубое. Как тому, кто совершил страшное преступление.       — Как? И я… не знаю, скольких убил.       — Как хочешь. А насчет твоего знания… всю жизнь мерзость творил, всю жизнь теперь и отмывайся.       Том кивает, думает, бродит среди деревьев храма, а потом приходит к врачевательнице.       — Я хочу лечить.       — Себя сначала вылечи.       — Спасая других, я спасу себя, — уверенно заявляет он.       Монахиня улыбается ехидно, наклоняется к нему и шепчет прямо в лицо.       — А сможешь ли ты спасать других искренне и не требуя ничего взамен? Не сможешь. Спасая других, ты только и будешь ждать, когда же на тебя всепрощение свалится. Не работает это так, грешник. Искреннее раскаяние. Искреннее желание помочь.       — Но что… мне делать?       — Начни от обратного.       — Что?       — Когда и из-за чего последний раз душу свою раскалывал?       Том смотрит на старую женщину с отчаяньем и, развернувшись, уходит, принимая ее правоту.       Он растет, взрослеет и продолжает мучиться, страдать от того, что осколки души все никак не хотят встать на место. Царапают друг друга так, что он кричит от боли, воет, сдирая с себя кожу. И с каждым разом все меньше уверен, что может это перенести.       Он видит черноволосого, зеленоглазого мальчишку случайно. Спотыкается на лестнице, едва не падает на потеху другим монахам. Хватается за шершавый камень и смотрит на маленькое дитя. Совсем еще малыша, что увлеченно перебирает камешки на полу храма.       — Кто это? — спрашивает он у Настоятеля.       — Принц, — отвечает старый монах.       — И что же в нашей глуши забыл принц?       — Он слеп, — спокойно говорит старик. — Его прокляли. А значит, он не может быть королем.       Том смотрит на ребенка с недоумением.       — Почему?       — Он не сможет сражаться, не сможет противостоять врагам. Не сможет управлять государством, — старик неодобрительно поджимает сморщенные губы. — Поэтому этот ребенок теперь здесь.       Том смотрит на ребенка несколько секунд, а после поворачивается к нему спиной и уходит. А ведь и правда — не может калека быть королем.       Но…       Но почему-то Том начинает нянчиться с ним. Его забота о слепом ребенке грубая и неумелая. Но Габри мальчик необидчивый и очень светлый. И пусть его глаза не видят, но он все прекрасно слышит и ощущает.       — Братец Том, а скажи, как это — быть королем? — спрашивает стервец, на ощупь ища яблоко на столе, и, находя, впивается в него зубами.       — К чему такие вопросы, мелкий?       — Ну… я же принц. Пусть и ущербный, но все же.       — Ты не ущербный, — отрезает Том.       — Но я слепой!       — Поверь мне, малец, слепота по сравнению со мной — это маленький дефект, — горько хмыкает Том.       — А что с тобой?       Том молчит, не зная, отвечать ли на этот вопрос, впрочем, с этого станется узнать от других причину его недуга.       — У меня душа разорвана в клочки, Габри.       — Это как? — зеленые глаза непонимающе смотрят куда-то мимо Тома.       Том берет маленькую детскую ладошку и прикладывает ее к шраму-шву на своей щеке. И внезапно острые грани расколотой души затихают под детской ладошкой, заставляя Тома настороженно замереть.       — Том, — шепчет мальчишка, проводя детскими ладонями по шву. — Я… я… помогу тебе! Я помогу тебе собрать твою душу! Только скажи, что надо сделать, Том! И… ты не бойся, я никогда тебя не брошу! И я… я так хочу увидеть тебя, братец.       — Ты уже мне помогаешь, Габри, — тихо отвечает Том, аккуратно убирая детские ладошки от своего лица, после чего вглядывается в слепые глаза и внезапно понимает, что хочет, очень хочет помочь этому мальчику прозреть.       Когда через сорок лет он снимает со своего воспитанника-Короля проклятье, несмотря на то, что не является магом, а никто из магов королевства не смог этого сделать, один из самых болезненных шрамов, тот, что соединяет самые маленькие куски, исчезает.       Ему не хватает этой жизни на искупление всех своих грехов. Он вылечил множество детей — пусть. Этого оказалось недостаточно. Совершил много добрых поступков, вот только Смерть не посчитала, что это достаточно.       Но Смерть милосердна. И в следующую жизнь он вступает с уверенностью. Хоть один шрам он сможет убрать в новой жизни.       И когда-нибудь. В одной из жизней он искренне раскается во всем содеянном. Вспомнит каждого убитого, попросит за все прощения и смиренно примет у Смерти забвение.       Чтобы вновь вступить в новую жизнь чистой, цельной, прекрасной душой, которой без надобности груз воспоминаний прошлых жизней.