Душу разорвёт

Три года прошло. Я всё не могу перестать писать. А Поверить не могу, что уже три года, как тебя с нами нет. А Юлька замуж недавно вышла. Месяц назад. Попросила её под венец отвести. А Это ты должен был делать. Ты. Не я. А Но я отвёл, конечно. Желание принцессы, оно ведь закон. Так? А А я пить бросил, наконец. Как ты и хотел. Даже по праздникам не прикасаюсь теперь. Зато, блин, приходится пацанов постоянно развозить. Невыгодно, знаешь ли. А Осталось курево бросить. Оно же тебя бесило тоже. А я не могу. А Сиги покупаю те, которые ты мне последний раз купил. Их у нас не продают уже, приходится контрабанду клянчить. Но я знаю, где достать. А Сопливо как-то звучит. По-бабски совсем. А Знаешь, Харитон Юлькин, он парень хороший. Не то что я. Ты бы одобрил, я уверен. А Я скучаю. Сижу вот тут на крыше, где мы с тобой как-то зависали. Пачку сосмолил уже. Придётся опять пару дней без курева ломаться. Другие не могу, хоть убей. Интересно, если приду к тебе сейчас... А ...ты встретишь?.. А Кто это? В Артём А А, извините. Наверняка номер другому человеку отдали. А Я не подумал совсем об этом. А Не буду больше. А Не хотел тревожить. А Артём. Очень хорошее имя. В Да, наверное. А А Вас как зовут? А Почему Вы решили, что я намеревался познакомиться? В Да. Разумеется, не намеревались. Извините. Я прямо сейчас удалю номер. И переписку, на всякий случай. А Артём сглатывает, действительно удаляя последние сообщения Валентина, как раз перед злополучной командировкой. И царапает ногтями поверхность крыши, понимая, что нихрена это не помогает. Каждая чёртова точка из этого шрифта отпечатана в памяти, выжжена на подкорке, и удалить её можно, разве что, вырвав мозг. Он откидывается на крышу, заглядывая в пачку, словно надеясь, что там что-то появится. Честно признаться, приходил он каждый год на эту крышу с вполне определённой целью. Но трусил, откровенно трусил сделать последний шаг, оттолкнуться. Был уверен, что шансов с этого шестнадцатого этажа нет. А там, за гранью, уже и больно не должно быть. Но всё равно боялся. А почему у Вас мой номер? В Телефон вибрирует, Тёма уверен, что это Юлька, ему больше-то никто и не пишет. – Блять. Он не знает, что писать, не знает, как отвязаться, потому что чувствует себя сумасшедшим, немного помешанным, ещё и инициал такой издевательски похожий. Он не находит ничего лучше, чем, как обычно, съязвить слегка, присыпав долей сарказма: Потому что я ненормальный псих, который пишет всяким мужчинам, набирая рандомные номера. А По номеру как-то научились определять пол человека? Интересно. В Нет, Вы написали «я намеревался», только и всего. А Ах, это. Никогда не умел казаться загадочным человеком. В Может быть, это и к лучшему. А Вы чем-то расстроены, Артём? В Нет, ни капли. Сегодня день хреновый просто. Вас не должно волновать. А Слишком много сообщений на один случайный номер. Не должно ли? В Не должно. Они не Вам предназначались. А А кому они предназначались, Артём? В Не важно. Кому предназначались, тому уже не дойдут. А Наверное, мне должно польстить то, что у меня номер важного тебе человека. В Вряд ли. Всего доброго Вам. А то правда шизиком себя чувствую в этой переписке. А Но когда писал в никуда, не чувствовал? В И тогда чувствовал, но тогда хоть наедине с собой. А Расскажи, что с ним случилось. В Погиб. В командировке в горячей точке. А Любишь этого мужчину? В Любил. А Извините. Вам, наверное, противно. А Почему мне должно быть противно? В Ну, знаете, у нас в России обществе не то обычно, которое двух мужиков принимает. А Но найдутся и те, кто примет. Дело не в стране, а в количестве ограниченных в своих мыслях. В Да, но всё же у нас их большее количество тут, чем тех, кто принимает. А Главное, чтобы принял тот, кого любишь. Остальных можно пережить. В Да, это действительно так. А Значит, твой мужчина был военным? В Да. Сначала думал, что это круто, теперь так не считаю. А Я сочувствую тебе, Артём. Ничего, что я перешёл на «ты»? В Всё в порядке. Так даже лучше. А А сколько тебе лет? Если не секрет, конечно. В Двадцать пять недавно исполнилось. Не секрет, не девушка же. А Ты мог бы оказаться и несовершеннолетним парнем, увлекающимся зрелыми мужчинами в военной форме. Прости, я сейчас отражаю какой-то скучный стереотип. В По сути, сначала так и было. Думал, правда, что дочкой его увлекаюсь. Оказалось, им. Потом, правда, совершеннолетний стал. Время-то летит. А Так вы почти что семья? В Да нет, не думаю. Мне даже порой казалось, что он мне больше одолжение делает, чтобы я не вскрылся по дурости юношеской. А Не думаю, что это так. В Я уже никак не думаю. Правды всё равно не узнать. А Военные не бросают слов на ветер. Он любил тебя. Очень. В А вам откуда знать? А Я предположил. Это преступление? В Нет. А Что ж, Артём, хорошего тебе вечера. В Спасибо. Вам тоже. А Думаю, ты удивительный человек. Он бы тобой гордился. В Может быть, раньше. Не сейчас. А Ты сделал что-то плохое? В Относительно. А Не хочу об этом говорить. Удачи. А Почему? В Просто не хочу. А Хорошо. Как знаешь. В Ага. А Может, отдать эту сим-карту тебе? В Нет, спасибо. Не нужно. А то так и не брошу с ума сходить. А Мне искренне жаль. В Спасибо за поддержку. А Киньте меня в чс. Надоел же вам уже. А Я бы не задабривал тебя праздными словами, будь это так. В Зачем тогда это всё? А Считай это случайностью, которая тебя успокоит. В Случайностей не бывает. А Бывают, Артём. Жизнь и состоит из случайностей. В Сделаем вид, что я с вами согласился. А Тогда скажите напоследок. Стоит делать то, что хочется, вопреки страхам? А Если ты конкретизируешь ситуацию, я скажу точно. В А если так, без конкретики? А Я должен знать, что ты задумал. В Это личное. А Надеюсь, не собираешься прыгать с крыши? В Не знаю. А Просто поверь, что не стоит. В А есть причины? А Есть. В Какие? А Почему ты вообще об этом думаешь? В Не знаю. Крыша едет, наверное. А Он бы не разрешил это сделать. Не одобрил бы. На том свете бы тебя достал и хорошенько наказал за одни только мысли. В Вы не он, и знать не можете. А Хотел бы, чтобы я оказался им? В Не знаю. А Ты хотел бы? В Им вряд ли кто-то может оказаться. А Таких больше нет просто. А Ты не ответил. В Я хотел бы, чтобы он вернулся. А Но это ведь невозможно. Поэтому, наверное, нет. А Ты сомневаешься. В Наверное. Это глупо с моей стороны. А Как вы трахались? В Что за вопросы? А Просто ответь. В Уже считаю вас каким-то извращенцем похлеще меня. Это личное, о таком не говорят. А Мне ты можешь доверять. В Вопрос не в доверии. А Я мог бы помочь тебе. Со всем, что тебя тревожит. Кто-то считает, что, высказав именно сокровенное, можно навсегда от этого освободиться. В Вряд ли, но можем попробовать. Хотя, знаете, нихрена оно не помогает. Я всегда его подбивал на эксперименты в этом отношении, он с трудом соглашался сначала, потом легче. Когда-то я его даже связал. Это было неудачно, рассёк ему плечо, хотя верёвку мягкую брал, шрам остался. А Что ещё? В Ну, один раз я до крови укусил его ещё. За лопатку. Не знаю, как умудрился, он слишком долго меня ласкал. А Как он любил это делать? В Пальцами в основном. Я... Блять. А Я не могу. Хватит, это словно сумасшествие. А Нет, не хватит. Расскажи мне. Как он тебя доводил? В Хватит. Хватит. Это пытка какая-то. Зачем? А Расскажи мне. Пожалуйста. В Зачем? А Он обычно набирал смазки много. А Артём пытается сжать пальцами телефон, но руки начинают дрожать, и он даже ойкнуть не успел: только экран внизу мелькнул. Он даже наклонился вперёд, чуть не сорвался, но зацепился и удержался, замерев. И тут же подумал, что лучше бы не цеплялся. Кусает губы, и силится не кричать от воспоминаний, которые прорвались, затапливая сознание. Что было потом? В Мужчина силится выждать ответ, но он не приходит слишком долго. Что ж, этого следовало ожидать. Мальчик просто не стал выносить личную пытку дальше позволительной отметки. И будет очень хорошо, если его слова не спровоцировали беднягу на что-то более жуткое. Прости меня. Прости меня. Глупость какая, да? Внутренней чёрной дыре всегда было всласть упиваться этими живыми мальчишескими импульсами. Артём всё-таки скулит в кулак тихо, как побитая собака, и покачивается на краю. Нет, он всё-таки не прыгает. Он спускается вниз, находит разбитый телефон, баюкает карту памяти с сохранёнными фотографиями и шагает домой. Он запирается дома, отмахивается от Юльки: всё в порядке, принцесса, я в норме. Он не выходит грёбаные несколько дней, даже когда заканчивается еда. Ему кажется, что вот теперь окончательно – всё. Он долго лелеял в себе то, что мог не вспоминать, тосковал, но запер где-то в себе, внутри. Но справиться в итоге не смог. Ты как, грустный мальчик? В Всё прекрасно. Всё просто заебись. А Артём отвечает на автомате, как и всем остальным, он даже почти не реагирует на знакомые цифры, он действительно готов выгрести аптечку, ведь свято верит, что это самый безболезненный способ. И если первые дни после похоронки он сначала успокаивал Юльку, а ночами сам рыдал и давился подушкой, то сейчас в нём нет даже слёз. В нём и его самого нет. Пусто. Выскребли, высосали, за Валей на тот свет отправили. Ему ещё приходит в голову иной способ – обдолбаться в клубе до передоза, помирать так с музыкой же. Он и прётся в клуб злополучный, выгребает заначку, да на всё покупает. Учат: скрутить бумажки, вдохнуть, словить, кайф, вдохнуть ещё. Первый раз просыпается за последние лет пять в чьей-то постели чужой, не родной. Вечером обдалбывается сильнее, и в этот раз ловит карусели эти стереотипные, и всё же тянется руками дрожащими к пакетику ещё: нужна точка перелома. Можно было бы встретиться, но ты, очевидно, занят самобичеваниями. В Мужчина проверяет источники сигналов и опять же не удивляется происходящему, стараясь контролировать свои частые сердцебиения. И зачем он предлагает этот бред, ведь не пойдёт никуда, ясное дело. Но мальчишку увидеть хочется. Даже сейчас он мальчишка. Ведёт себя, как влюблённый и истерзанный в хлам идиот. Я тебя... Сообщение стирается, потому что в новом входящем говорится о парне, купившем с рук немало дури. Какой же ты идиот, господи. Ты не договорил. Самого главного не договорил. Расскажи, как заходился оргазмирующими спазмами, когда его язык был в твоей заднице. В Тёма вчитывается долго, честно пытается понять смысл. До Тёмы, вроде бы, доходит. Но Тёма списывает это всё на изменённое сознание, на дурь, что кучками рассыпана по столу небрежно, неподобающе не бережно. Всегда было интересно, каково это. Летать. А Охеренно, оказывается. Мне понравилось. А Он закидывается ещё – для верности, и плетётся мимо свадебной в кучу к двери мебели, той, которую реально было вообще передвинуть. Это чтобы, если Юлька с ключами придёт – не вошла. Их принцесса не должна это видеть. Вообще, он об этом подумал, прислал липовую фотку билетов, сказал, что в Мурманск уезжает, сказал, что надолго – навсегда, что всё-всё заебало. Правду почти сказал, уезжает, но не в Мурманск. Крыша уезжает. Он видит непонятно что в зеркале, долго бьёт его кулаками, пока крошево не остаётся, а руки все в кровь не стёсаны. Он не вспомнит даже под дулом пистолета, что увидел там. Ему плевать уже через секунду, через несколько тысяч секунд его уже выворачивает наизнанку и бьёт лихорадкой, он сплёвывает над унитазом едкий привкус, скребёт пальцами по кафельному полу. Господи, бабушка, спасибо, что когда-то сделала в квартире нераздельный санузел. Он дотягивается до телефона, листает галерею через паутинку трещин прямо по экрану – как ты ещё работаешь, чудовище? – потому что руки держать ничего не могут уже. Ему попеременно то невъебенно хорошо, то до смерти херово, и в его сознании эти качели продолжаются бесконечно, кажется. Он через час уже не может разобрать, какая кровь с рук льётся, а какую он сплюнул, и ему плевать, он ничего не помнит, и это здорово. Он и не хочет. Внутри всё огнём полыхает, он не поймёт, то ли внутренности к хренам спалил, то ли аллегория такая, но только вскоре всё пропадает, забывается, и вокруг ощущается только темнота, вязкая, как желе. Кажется, протянешь руку – дотронешься. Рук вот только не чувствуется. Валентин смотрел в зеркало, пытаясь вспомнить, что было с ним до. До карьеры военного, до рождения дочери, до появления первой собаки и последней рыбки в маленьком аквариуме. Ткачёв оказался этой рыбкой и поселился в том, что обычно принято называть душой. Прочно так засел, что не вырвать. И разбить не удастся. Рыбки задыхаются без воды. Но ему ясно дали понять, что это случится намеренно, если Лебедев не сделает то, что от него просят. Поэтому его часть после совсем не такая, она дырявая, ничего в себе не заключает и не имеет. Он глядит на себя в зеркало, на маленькие капельки пота на щеках и капли в стекле от пара. В ванной жарко, как в том огне, из которого его вытащил абсолютно незнакомый доброжелатель и потребовал в качестве платы молчание и новую жизнь. О том, что симка осталась из прошлой – говорить не стал. Понял что Доброжелатель или нет – тайна. Артём снится каждую ночь. Дочка – каждую вторую. Почему-то во сне она совсем не плачет, обнимает его мальчика и говорит, что скоро всё будет хорошо, что они снова будут все вместе. Артём снится жутким, изнывающим и почему-то всегда становится горячей водой, накрывая и превращая кожу в красное облезающее полотно, а бывший полковник просыпается в самой настоящей лихорадке с этой проклятой явью и с болезненным стояком, который не трогает. Валентин кончает уже в ванной комнате, всхлипывая от безысходности и разбивая кулак о стену. Частички кафеля и дешёвой побелки летят на его член, и он растирает их вместе со спермой, глотая слёзы. Ну, что за посмешище. Ну, что за дурацкая безысходность. Так было достаточно долго. Сегодня он смотрит в зеркало и знает, что ломать любимого мальчика – панацея. Он хочет его видеть, но не может ничего сделать. Не смеет намекнуть больше, чем уже есть. Считает ли мужчина себя виноватым? Безусловно, но только потому что сам втянулся. Даже когда от Доброжелателя новости поступать перестали. Расскажи мне о том, как его ненавидел. Расскажи, как он забрал себе твою ненависть. В Артём открывает глаза в палате какой-то, чувствует, что весь в проводах и трубками обвешанный, но первое, что видит – Юля. И у неё мокрые глаза, а Харитон рядом, почему-то, с порезами на одной руке. Он исхитряется повернуть голову, уткнуться в её колени лицом, и повторять «Прости-прости-прости, принцесса» хрипло обветренными губами, а она отвешивает несколько пощёчин. Не могу ненавидеть его. Только судьбу. А ещё немного его дочь и немного себя. Потому что она пришла невовремя, а я заставил её плакать. Я клялся себе разбить рожу любому, кто заставит её это делать, а в итоге стал им сам. А Он сначала старается исправиться, пьёт таблетки, исправно лежит в больнице, они вроде замечают улучшения и отпускают, он чувствует – нихрена не помогло. Но не спорит. И Юле говорит, что наркотики бросил в больнице и не поедет в лечебницу. Нахрен. Он выясняет, что Харитон тогда из-за переживаний Юли просто разбил окно – на первом же этаже квартира, – и влез туда. Потому и порезы на руке, хоть и обматывал тряпкой какой-то. Артём чувствует себя идиотом и ничего поделать не может. Артём знает, что есть то, что поможет ему держаться. Разумеется, только ради его девочки. Он исправно по видеосвязи с ней пьёт таблетки, а потом принимает заветную дозу, с завидной регулярностью и всё чаще появляющуюся у него в руках. Штырит даже лучше. Юля не знает. Ни о чём. И о том, что он бросил работу – тоже. Зато деньги появляются, и он даже умудряется не продавать ничего из квартиры – заметит же. Он находит способ полегче. И о том, что он становится пользующейся спросом шлюхой в клубе, куда они ходили, когда ему лет двадцать было, а ей – семнадцать. Он как-то ловит себя на мысли, что оскверняет собой всё, что связано с этим ангелом. Но продолжает. Она ведь не знает. Он не колется, только порошок и таблетки иногда. Очень скоро из носа часто идёт кровь, и он знает, с чем это связано. Юля не знает. И не должна узнать. Никто не должен. Он недорого берёт за услуги, дороже всего только минет, но на него, к счастью, идут. Потому что он делать умеет, он душу в этот момент высасывает, глядя в глаза, и душу ему продают. Ему не надо, только деньги. Не зря теперь умения те, ходил, учился для Вали на специальные курсы какие-то, идиотом себя чувствовал, но закончил. Пригодилось, вот. Он немного расстраивается, когда таблетки из больницы пить прекращать пора. Дозу приходится увеличить. Мужчина узнаёт о происходящем лишь через посредников, которые мелькают перед глазами его близких быстро и незаметно. Юля почти в порядке, хотя взгляд выдаёт с головой то, что она повзрослела внутренне на пару десятков лет. На Артёма долго смотреть не получается, он сам напоминает блик, который легко ускользает и не возвращается. Но вот самобичевания его затянули, он увяз в них, и Лебедев знает это только потому, что у него всегда имелись качественные информаторы. Последний очень смазливый, в чём-то даже может показаться приторным, но когда избивает, когда отстреливает неугодных, превращается в зверя, которого хочешь себе забрать. Приручить не получится. Кажется, у информатора когда-то было имя, но Лебедев им не пользуется умышленно. Считается, что с обезличенным проще всего забыться. Поэтому забирать его себе становится проще, брать его своим членом становится проще, он не скулит и не зажимается. Он отдаётся Лебедеву почти самозабвенно, словно отдаёт долг своей несуществующей Родине. Вроде, такая у него действительно была, в прошлой жизни. Совсем, как у Лебедева. Мужчина даёт своему безымянному деньги и велит отдать большую часть светловолосому парнишке, когда встретит его. Настоятельно и гневно велит не пользоваться предоставляемыми услугами и заплатить почти просто так, за красивые глаза. Безымянный никогда много не говорит, не задаёт лишних вопросов, но ему хочется спросить сейчас, о чём мужчина догадывается чисто интуитивно. Вопрос электризует воздух, но не прорывается наружу. Значит, всё должно пройти гладко. Только не выходит. Лебедев узнаёт правду, которая оказывается платой за его уязвимость, за его фантомную измену. За то, что любимые губы выласкали тело, которое Лебедев брал сутки назад, но почему-то не в ванной. Безымянный хрипит от боли. И от того, что нож рассчитывает свои проникновения куда точнее. Ещё точнее только рука, которая держит его у самого лезвия, намеренно раня и себя тоже. – Не надо было тебе его трогать. Лебедев ненавидит себя, потому что ещё один человек исчезает со знанием, которое ему не принадлежит. Ещё один человек умирает с принадлежащей ему одному любовью. Артём своих клиентов не считает, не запоминает, главное, чтобы деньги были. И они есть, к счастью. Дни текут бесполезной ничего не значащей чередой, люди меняются-меняются без конца, их члены перед лицом меняются тоже, он собрал приличную коллекцию. Он не запоминает ни грамма из этой жизни, оно ему просто не надо. Однажды к нему приходит Питон, он долго пытается до него достучаться: «Артём, да приди же в себя, ну что ты делаешь, Артём». Глупый. Какой срок от этой реальной жизни, какой кайф? Лучше так, как он сейчас, ну, иди же сюда, друг, я покажу тебе. Слова визави доносятся будто из-под воды, потому что под дозой снова, Тёма смеётся только хрипло в ответ и смысл улавливает очень хреново. – А хочешь, отсосу? Друзьям скидончик подкину, – внезапно выдыхает он вместе с дымом, поддаваясь вперёд. Ему прилетает от Питона по морде: «Какой ты мне блять уже друг, Артём». Артём только сплёвывает кровь с разбитой губы, пока тот удаляется. А ведь и вправду. Жизнь разрушилась, как карточный домик. Когда? Плевать. Остаётся только поджигать остатки колоды, любуясь огнём. В следующем году он не пишет на тот злополучный номер, он впервые с похорон приходит на могилу на небольшом кладбище. Они с Юлькой гроб только видели, его даже открывать не стали, цинковый, они и не настаивали – ещё то, что в нём, видеть не хватало. Потому что он и так помнит каждое блять мгновение, и из памяти не стереть даже если лоботомию сделать. Как учила бабушка, немного ухаживает за участком, хотя тут чисто. И этот визит, наверное, показывает, что он наконец перестал тешить себя надеждами, перестал надеяться, поверил, наконец. Сломался, принял. Он курит, хотя знает, что не принято, и сидит до самой темноты в полном молчании. С Юлей не пересекаются – наверное, приходила утром. Он просто складывает бычки один за другим на столик перед собой и думает о том, как это хреново, что он всё-таки смог прийти сюда. Лебедев следит за ним диким падальщиком, совсем без совести, понимает, что замучил одной только неизвестностью. Вынужденным смирением, да вот только Валентину не стыдно. Это единственное чувство, которое он не ощущает, оно абсолютно чуждо, стало инородно после первого соприкосновения с этим мальчиком. А после его последнего оргазмирующего стона наступил момент принятия себя настоящего, жестокого. И ничуть не правильного. Хотя кто-то и назвал бы Лебедева справедливым. Но сейчас наплевать ведь, так? Мужчина приходил сюда только раз, всегда было интересно посмотреть со стороны на своё же исчезновение, узнать, что можно и что нельзя чувствовать в такие моменты. А у Лебедева ничего не ёкнуло, словно он никогда на волосок от смерти не бывал, глупец. Достаточно лишь, что нужные его помнят. От этого не больно. От мальчика, который сутулится и сжимается всеми своими нервами – тоже. От этого мальчика приятно и горячо на расстоянии выстрела, словно он своим присутствием заставляет снег таять, времена года меняет так, как ему самому захочется. И всё это в одном единственном лебедевском сердце. Мужчина смотрит перед собой, мысленно отсчитывает шаги, но не идёт дальше. Достаёт телефон из куртки и отправляет давно подготовленный текст. Вызубренный, как запрещённая теорема-молитва. Я тебя люблю. Ты только не оборачивайся, ладно? В Лебедев больше не смотрит, его шаги отдаляются, и он покидает кладбище. Артём видит сообщение, и ощущение, будто кто-то воздух перекрывает. Внутри что-то трещит, хотя казалось, что уже нечему. Хотелось, но не так. Не от того. Он не сразу находит в себе силы ответить что-то о том, что номером ошиблись, а потом отключить нахрен телефон. Он сидит до темноты, только тогда собирая остатки сигарет, чтобы донести до мусорки на окраине. Нечего их тут оставлять. Юля прибиралась, видно, надо чужой труд уважать. Он на следующий же день пускается в обычную свою жизнь – до того просто не находит в себе сил. У него снова калейдоскоп перед глазами, не думать и адаптироваться снова сложнее, но препараты хитромудрые здорово справляются. Пока в один день он просто не пропадает с абсолютно всех радаров – телефон, на который деньги кидали, и тот лежит будто бы не тронутый в квартире, и квартира та аккуратно так закрыта, будто и не было тут никого. Артём же совершенно ничего не помнит, когда приходит в себя в некотором подобии подвала. Он чувствует, что руки связаны, их немного ломит даже, видимо, долго пролежал. Когда приходит недопохититель – оказывается, его последний клиент, – он в лоб его спрашивает только: – Дозу предоставишь? Я только с ней хорошо отсасываю, – парень оторопевает от такой наглости, а когда в морду прилетает пакетик, Тёма хрипло смеётся и бросает что-то вроде «вот это другое дело» и «тогда похуй, можешь делать, что хочешь». Ловит себя на мысли, что ему действительно плевать – ну вот что дала смена места? Ну отсосёт он этому чуваку, может, даже даст, так это без проблем, умеет. Ну, бесплатно. Всё равно каждый при своём остаётся. Он смеётся тихо снова от накатывающих мыслей и в попытке подавить мерзкую тошноту. Интересно, она от только что дрожащими руками поспешно принятого или от самого себя? На мониторе виден парень, ловко управляющийся с чужим членом. Доволен ли заказчик, доволен ли исполнитель – сказать трудно. Если увеличить картинку – появятся только размытые, неодушевлённые пиксели. Но вот то, что отсасывали с самой настоящей душой – Лебедев не сомневался. Потому что Ткачёв по-другому и не умел. Пора было заканчивать всё это, или стоило пристрелить бедного парнишку, чтобы не устраивал трагедию, когда всё было так очевидно в последнее время. Нужно было только перестать жалеть себя и лучше вчитываться в сообщения, в единственную связующую нить, если было можно так выразиться. Но Артём не захотел, и это злило неимоверно. Хочет боли – боль и получит. Только надо помочь моментально протрезветь и очиститься, чтобы вкуса чужой спермы даже в памяти не осталось, не то что во рту. Мужчина делает два звонка. Один значит, что Юлю сегодня надёжно спрячут. Другой подписывает смертный приговор довольному заказчику, который покинул закрытое помещение пару часов назад. - Я тебя уничтожу, Ткачёв. Уничтожу, как себя, и тогда до тебя дойдёт. Артём не знает, сколько проходит времени, когда в помещение входят пара людей в обмундировании. Он только отводит взгляд от стены перед собой, которую под таблетками смотреть не менее интересно, чем телек, и удивлённо вскидывает брови. – Он тут решил бордель организовать или как? – он понимает, что шутка явно неудачная, когда его грубо вздёргивают за шею, приказывая молчать. Он всё равно тараторит, задаёт глупые вопросы, совершенно теряя инстинкт самосохранения, а когда ему кидают злобное «Да заткнёшься ты наконец?», тихо смеётся: – Если ты мне ответишь на вопрос, я над этим подумаю. – Ты можешь что-нибудь, кроме бесполезной болтовни? – Я могу хорошо сосать. Правда, не бесплатно, – Артём понимает, что в конец нарвался, когда ему прилетает по скуле, а потом в нос, который тут же начинает противно кровить. Что ж, он знал, что их общество ещё не настолько толерантно, чтобы понимать подобные шутки. Ткачёв сидит в камере, в которой есть только кровать, металлические стол и стул, невзрачный санузел и камера видеонаблюдения в углу. Окон нет предусмотрительно, а то, что зовётся виртуальным, предназначено совсем для других глаз. Лебедев сидит перед мониторами в одиночестве и никому не велит приближаться к этой искусственной клетке, но зато лично доставляет пищу под дверь. Это тоже удобно, потому что через неё виден только яркий коридорный свет. Надо сказать, что здесь Валентин решил не изощряться. Еда у Артёма далеко не тюремная, правда, выходит так, что есть её никто не собирается. После того раза, после избиения его подчиненными любимый мальчик абсолютно не реагирует на внешние раздражители и радости. И, по всей видимости, военный совершил очередной промах, за который малодушно хочется себя простить. Через пару суток такой бессменной картинки Лебедев решает повторить эксперимент и зовёт тех же парней, чтоб навестили Ткачёва и объяснили ему, что вкус еды бывает в разы приятнее, чем вкус спермы, и что в противном случае его ждёт самый настоящий ад, в котором лучшим избавлением будет смерть. Только он её никогда не получит. То, что Лебедев сделался вуайеристом, ему самому стало понятно не сразу. Но теперь он записывает все видео, в которых его Артём кончает. И только после кончает сам. Сейчас на столе рядом с клавиатурой лежит старенький телефон, тот самый, который, видимо, не раз пытались разбить. И когда парни покидают камеру, мужчина направляется к ней сам, оставляя на подносе знакомый заряженный подарок. Без кулинарных излишеств. Артёму, кажется, пока плевать на наличие или отсутствие еды – у него начинается ломка. Немного её облегчает получение другого кайфа, и он не стесняется ловить его в каждый момент, когда кто-то заходит, а то и в одиночестве. Правда, она пока идёт по нарастающей, не собираясь спадать, и вскоре ему не до этого – в один из дней его просто выворачивает на одного из парней, когда те приходят снова. Выглядит мерзко. В этот раз он обнаруживает вместо еды телефон, но даже не трудится проверить сообщение – руки слишком трясутся, чтобы что-то разобрать. Он просто кладёт его рядом и обхватывает колени руками, покачиваясь из стороны в сторону, а затем вскакивая и начиная ходить по клетке, как зверь, кругами. Мышцы крутит, и по-другому он это сбить не может. Вся эта тупость просто не давала Лебедеву никакого шанса, он издал очередной нервный смешок и запрокинул голову вверх, точно зная, что позволяет себе это, только потому что никто не видит. Сейчас бы вернуться в то время, когда можно было обнимать Юлю и спрашивать, как у неё дела, не боясь при этом получить в ответ укоризненный взгляд. И то время, когда можно было целовать Артёма, мягкого, податливого, родного. Нужного. Валентин жестоко просчитался. Просчитался, когда допустил до себя близко. Просчитался, когда не уничтожил свой телефонный номер. Просчитался, когда позволил Ткачёву стать ещё слабее и зависимее. И, самое главное, от чего. Он вызывает врача, проверенного врача и требует, чтобы тот помог вывести из молодого организма всю эту дрянь. Ломка ломкой, но жить как-то надо. Артём должен принять реальность незамутнённым взглядом, иначе всё это окажется бесполезным. Ткачёв осознаёт, что его держит за плечи врач, не сразу. Когда тот что-то спрашивает о самочувствии, он дёргает нервно плечами: – От ломки никто не умирал. К сожалению, – он был бы уже не прочь, потому что это действительно просто невыносимо. Ему колят что-то, и он не сопротивляется, не спрашивает даже, что, от кого и зачем. И не зная, действительно ли этот человек врач. Ему просто без разницы. Однако через несколько дней такой «терапии» действительно становится легче. Всё болит уже не так, да и тошнит временами меньше. Хоть от еды он всё ещё отказывается, но вот воду упорно хлещет, почти сразу её лишаясь обратно в половине случаев. В другой половине везёт, и, если не шевелиться, она задерживается надолго. Лебедев узнаёт, что Артёму становится лучше, и только после этой новости позволяет себе чуть отвлечься. Едет в город, заходит в свою временную обитель за вещами, а после приезжает в их прежде общее жильё. Наводит порядок, выбрасывает мусор, стараясь не выворачиваться наизнанку от пары использованных шприцев и презервативов. Удивительно, что в ванной чисто почти идеально. Хотя тут надо отдать Артёму должное, о личной гигиене он никогда не забывал. Закончив с уборкой, Лебедев достаёт из сумки свою одежду и несёт её в спальню, в шкаф, к одежде Ткачёва. И чуть не сходит с ума, когда видит, что его собственная одежда из прежней спокойной жизни до сих пор висит там. Валентин медлит всего минуту, а потом просто сдвигает скопом все вешалки в одну сторону и распределяет рядышком всё остальное. Самое время вернуться назад. К нему. Врач приходит в очередной раз, заставляет Артёма съесть хоть пару ложек, тот повинуется, а потом долго сидит, едва дыша, чувствуя, как съеденное к горлу подкатывает. Наркотики постепенно отпускали его физически, но не морально. В один из дней он, умывшись той водой, что ему дали, чтобы не сдох, Тёма просто укладывается на кровать, прислонившись лбом к холодной стене. Ему хотелось, чтобы хоть как-нибудь это закончилось. Он уже готов был попросить вколоть что-нибудь, чем усыпляют животных. Чтобы быстро и без таких ощущений. Однако пока Любопытство сильнее, и он держится из чистого упрямства и желания узнать, кому и зачем это надо. Потому что идиоту понятно – те парни, что к нему регулярно наведываются, явно не верховное тут звено. Когда Лебедев появляется в комнате, Ткачёв бредит лихорадочным сном. Его волосы спутаны, на лице выступили капли пота, часть футболки на груди тоже намокла, хотя температура здесь оптимальная. На этот счёт Валентин не счёл нужным как-то изощряться. Правда позволил себе парочку выговоров, одно избиение до чужого коматозного состояния и один выстрел в самое нужное место, оказавшийся почему-то не смертельным. А то заигрались парни. Мужчина сел на край кровати у Тёминых босых ног, дотронулся до них пальцами, но перегибать с прикосновениями не стал. Просто поправил одеяло, пока была возможность притвориться тщательно оберегаемой галлюцинацией. Артём чувствует прикосновения, понимает, что надо бы разлепить глаза, чтобы понять, чего ожидать – очередного укола, от которого будет полегче, или того, что снова засадят. Он видит слишком знакомое лицо, не может не узнать, и меж бровей залегает болезненная морщинка. Он боится, что это не по-настоящему, и в то же время ничего совершенно не понимает – неужели ему кололи не лекарства, а наркотики? От того и было легче? Он закрывает глаза одной рукой, второй ловит чужую, несильно сжимает, и тут прошибает осознание, от которого он аж вздрагивает слишком заметно и ощутимо, а потом чуть кривит губы в детской обиде на самого себя – забыл. Не помнит ощущения родной ладони, кожи, не может понять, выдумка и ложь это или правда. Но глаза открывать обратно слишком страшно. Сон от реальности он сейчас отличить едва ли в состоянии. Лебедев чувствует себя тираном и избавителем в одном лице. Да, хороша командировка. Чёрт знает что со своим нутром сотворил, теперь без врачей или мясников не разобраться, что к чему. Он сжимает чужие сухие пальцы сильнее, почти до хруста. И, видит бог, сил его больше нет находиться так близко. Привык быть невидимым наблюдателем без стыда и совести. Но вот мучить Артёма на расстоянии, мучить чужими руками надоело. – Открывай глаза и смотри, никто тебя не съест. Лебедев говорит обычным тоном. Так он просил не дурачиться, просил заряжать вовремя телефон, просил оставаться человеком в любой ситуации. Только нихрена дельного из этого не получилось. Тёма медлит, но всё же отнимает ладонь от глаз, поворачивая голову на голос. Пару минут молча разглядывает Лебедева, словно убеждаясь, что не снится. – Валентин Юрьевич? – обращение инородно перекатывается на языке, даже хочется поморщиться, но он не делает этого. Впрочем, «Валя» будет ещё хуже, да и отчего-то этого не хочется. – Но... Как? Он выдыхает, сухие губы облизывает, прислушивается к тому, что внутри беснуется до сих пор да тлеет. Уже не горит и не сжигает. Потому что сейчас, оказывается, сжигать уже почти нечего, он остался только со своими страхами да пепелищем. И он не понимает, что он чувствует. Или что должен чувствовать сейчас, потому что скорее остаётся только осознание, что вот, что-то да должно в груди всколыхнуться. Не зря же столько страданий одни мысли вызывали. Не колышется отчего-то, и он хмурится слегка, отводя взгляд от коленок Лебедева в пол. – Так и будешь от меня отворачиваться? Или тебе проще прятаться от вещей, что лежат перед твоим носом, прятаться от очевидного? Лебедев понимает, что его злость не оценят. Не поймут даже, что тут про оценку говорить. Но он злится сильно. Артём довёл себя до отвратительного состояния и, нет, мужчина в этом своей вины не видит. Он приводил в чувство. В чувство, и только. Правда, был и другой способ. Тот, который они оба посчитали бы единственно верным в их прошлой жизни. Тот, в котором потерянных просто берут и находят. Валентин гладит чужие пальцы и движется по ним к запястью, к изгибу локтя, к омерзительным отметинам от уколов, которые ставили все, кому не лень, включая самого Ткачёва. Поэтому, когда злость становится ещё более сильной, Лебедев склоняется к этим отметинам и прикладывается к ним губами, как когда-то прикладывался к образам в церкви. Кто же знал, что потом они сменятся синяками в не менее сакральной обстановке. – Проще, – выдыхает-кивает Артём, не находя сил на разговор. Ему сложно осознать и принять это. Да, постепенно в голове всё складывается в единый пазл, но лучше совсем не становится. Ему кажется, он должен был обрадоваться, когда увидит Лебедева, но вот, он видит, а внутри как было пусто, так и осталось. От этого ещё больше, чем раньше, хочется не то завыть, не то разбить что-нибудь. Он руку не отнимает, просто наблюдая напряжённо, а мыслями где-то не здесь. Видит, что происходит, но мыслями внутри себя, пытается словно заставить себя почувствовать хоть какой-то отклик. Но разве можно заставить _чувствовать_? Он слишком шумно – случайно выходит, на самом деле, хотел тише, – выдыхает, понимая, что всё это бесполезно, и сжимает губы сильнее, подтягивая коленки ещё ближе, чтобы второй рукой, лёжа на боку, обхватить можно было. Вот так, закрыться от мира к чёртовой матери. Зато, думает он, вот теперь можно считать, что то, что некогда было мечтой – сдохнуть по собственной воле, – теперь реальность. Потому что даже находясь физически здесь свою жизнь он отчего-то тоже не ощущает. – Зачем тебе это всё? – наконец выдыхает он, шелестит тихо и чуть сипло – в горле пересохло. – Нахрена? Чего ты пытался и пытаешься добиться? – Признаться, единственное моё чувство сейчас – разочарование. – Устало выговорил мужчина, оставляя в покое и чужие отметины, и кожу, и пальцы. Больше он не притрагивался к парню, мысленно что-то для себя решая. – Я рассчитывал, ты поймёшь, увидишь. Ведь перед глазами всё это время маячили не только подсказки, но и решение. Ты должен был выбраться. Сам. А что мы имеем в результате? Ты наслаждаешься своей никчёмностью, Артём, а мне это больше не нужно. В дверях показались двое, не появлявшиеся здесь прежде мужчина и женщина. Лебедев кивнул им и встал со скрипучей койки, больше ни на кого не глядя. – Они проверят твоё состояние и помогут вернуться домой. Дальше можешь делать, что хочешь. Валентин проследовал к выходу и оставил дверь не запертой, давая понять, что теперь от него навсегда свободны. – Кому я был должен?! Это никому не нужно, так кому я что-то должен?! – Артём пытается возмутиться, но его достаточно быстро осекают. Он не сопротивляется, когда его осматривают, на вопросы отвечает только кивками и покачиваниями головы. От собственного бессилия мутит, в горле всё ещё саднит, а от собственных сорванных криков разболелась голова. Он выходит следом, шагает туда, где, судя по сквозняку, улица. Не забирает ни телефон, ни одежду – какая-то ветровка, кажется, валялась там. Конечно, это вообще малую ценность имеет, но он и так уже слишком много должен. Всем вокруг. Он оглядывается, щурится на солнце, пытаясь понять, где он, и куда двигаться дальше. Двигаться нет никакого желания, но автопилот подсказывает, что надо. Только кому? Лебедев долго говорит с Юлей и велит ей не истерить и нервничать. Разумеется, Ткачёва она искала, но не говорить же девочке, что он с собой творил, и что по его же позволению с ним творили все остальные. Включая Валентина. Хотя даже если он сильно постарается, то эти ряды всё равно никак не возглавит. Очевидно, маловато в нём самом дерьма, недостаточно того плохого, которое выкрутит и изобьёт, не касаясь. На одном только расстоянии. Теперь у Артёма в этом месте дыра, бить и крутить нечего, а Лебедев бесконечно разочарован. И Юля разочарована, потому что оплакивала не мёртвых. Впрочем, тут она тоже ошибается. Тёма идёт домой. Некоторое время живёт на автопилоте, и почему-то не может не вспоминать, не думать. С Юлей так и не общаются – он не тянется. Прав был когда-то давно Валентин, нечего ей с таким водиться. Как в воду глядел, ей-богу. По кругу мысли возвращаются к самому Лебедеву. На эмоции пробивает спустя месяц – он крутится на кухне, собирается убрать чашки в дальний ящик – ему так много не нужно, всё равно никто не бывает. В себя он приходит, сидя в окружении этих самых чашек, но только уже в виде осколков. Что ж, решил проблему. Он усмехается и просто принимается за уборку. Будто так и надо. Через пару недель он приходит в себя с содранными в кровь костяшками в ванной. Судя по разводам на стене, боксёрская груша была из кафеля и, местами, кирпича. Ещё через пару месяцев он обнаруживает себя там, откуда не так давно даже не знал, куда идти. Он не понимает, как вспомнил дорогу и не заплутал. Только стоит перед знакомым зданием, гадая, там ли ещё Валентин. И зачем, вообще, пришёл. Лебедев чувствовал угасание, как если бы был важной жизненной системой, которая больше не знала, для чего ей надо существовать, зачем обязывают. Персональный маленький смысл стирался с каждым днём и уже не давал прежней радости. Взял кто-то жестокий ластик и провёл по ней, по её тонким незавершённым линиям и убил, не позволив развиться в сильное и почти что вечное. Может, сам Лебедев и убил? Он ведь может, талант у него такой, разрушающий. Парня Валентин больше не трогал. Старался, по крайней мере, в самом себе не искать и временами ему даже это удавалось, пока не начинал слоняться глазами по мёртвым буквам на экране, у которых давно не осталось души. Вину он почему-то чувствовал только за это. А на днях его предупредили, что «тот твой» отирается неподалёку всё чаще. И, честно, Лебедев не знает, откуда надежда берёт своё начало и потихоньку затапливает своим водоворотом все его внутренности. Единственный яд, пожалуй, который Валентин так и не научился искоренять. Артёма он видит со спины, почти издалека. Внутренний наблюдатель всё ещё дышит такими мгновениями, а потому мужчине становится хорошо, но и одновременно плохо. Что стало с его любовью, и во что она опять трансформируется спустя годы, не знает никто. Привык ничему не удивляться. Артём курит, слоняясь по району, иногда шатается по паркам да пару раз уже схлопотав штраф за курение в общественном. Плевать, это его всё равно не остановит – дышит он этой смолой, что ж ему, не дышать теперь, что-ли. Взгляд чувствует спиной, тяжёлый и слишком знакомый. Оборачивается не сразу, сначала докуривает и отправляет бычок щелчком в урну около лавки какую-то, потом поднимается с неё. Теперь видит и глаза знакомые, чуть медлит, прежде чем подойти ближе. – Здрасте, Валентин Юрич, – он слегка усмехается, только выходит как-то горьковато, прямо как те сигареты, что сжимает сейчас в кармане. – Я это... Хотел деньги за лечение от наркотиков отдать. Скажите только, сколько должен, – причина, по которой он притащился, выдумана на ходу и абсолютно лживая, хотя, на самом деле, отдать деньги надо. Да и хоть какой-то предлог нахождения там, где не должен быть. Только взгляд пронизан той самой дерзостью, которая была, когда он первый раз ляпнул Валентину, что он не по девочкам и к Юльке таскается не за этим: «Вот и угадайте с трёх раз за каким хуем я тут отираюсь вечно, товарищ полковник». Вот и теперь угадайте, если сможете, а захотите – ударить попробуйте, не страшно. Только вряд ли попытки теперь три – первую вы тогда использовали, хоть и в яблочко попали. А сколько попыток у самого Ткачёва, тот предпочитает не думать даже. Знает, что и одной едва ли заслужил. Лебедев подходит ближе, идёт к нему сам, чтобы опять встряхнуть, потому что дерзостью веет настолько неправильной и неуместной, что от неё тошнить начинает. Когда лицо Ткачёва оказывается точно напротив, по нему остаётся только пальцами провести, как по чему-то фантомному, чтобы проверить, поверить и убедиться. Но мужчина не ведёт. Он бьёт. Дарит пощёчину вместо пощады, стараясь сделать её как можно звонче, чтобы отлетела каким-нибудь битым стеклом в ответ. Валентин смотрит, как лицо перед ним и тело дёргаются, отшатываются чуть дальше, чем были, а потом схватывает Артёма за грудки, и тогда удар направляется уже в район солнечного сплетения. Лебедев хотел сделать его болезненнее, чем он есть, но понимает, что это уже лишнее. Ткачёв снова всё портит бредом, сидящим у него в голове, не излечился, значит. – Не за что мне деньги отдавать, как оказалось. Да и тебе они нужнее, раз старые привычки себя никак изжить не смогли. Потом Лебедев горько усмехается, отворачиваясь от того, что по сути сам сделал и вылепил, и обречённо, как-то слишком тихо и надрывисто проговаривает: – Дурак ты, Артём. Дурак. Ткачев смеётся хрипло, проводит по лицу руками, находя силы выпрямиться, смотрит в напряжённую спину. В другое время он бы кинулся размахивать кулаками в ответ, не разбираясь, сейчас как-то пусто. Ну, помашет, кому лучше станет? Никому. – Знаю, что дурак. Только ты не лучше, Валентин Юрич, – отзывается он, скрещивает руки на груди. Приподнимает голову, словно назло. Он и живёт-то, кажется, назло – другого смысла просто нет. А был ли когда-нибудь? Ему кажется, что и его самого особо не было. Он сам поистрепался, да и память тоже. Ничего удивительного. Зато уже не так больно. – Мы оба те ещё идиоты. И каждый по-своему, – продолжает он. Есть соблазн перевести взгляд в сторону, но он упрямо смотрит на Лебедева, явно провоцируя его на дальнейшую реакцию. Он пришёл не для того, чтобы уйти просто так. Хотя и не знает, какого итога пытается добиться – любой из них ему кажется невозможным и недосягаемым. Лебедев оборачивается и снова тянет Артёма к себе, только чтобы обнять. Хотя он и не уверен, что его объятие на удар под дых не похоже. Чужое тело-струна под его руками натягивается и снова дрожит, будто кто-то дёргает по нему своими пальцами. И сколько было этих самых пальцев, Лебедеву до одури противно пересчитывать и осознавать. Злиться он не перестаёт. И презирать тоже. Но запах кожи вдыхает жадно, потому что уже не помнит, когда касался вот так. Да, наверное, в последний раз и касался. Ещё когда жизнь у него была нормальная. Валентин ненавидит то, что происходит после, потому что его «до» изменили до неузнаваемости, прожевали и выплюнули, оставив гноиться жалкие остатки на солнце. Отвратительное зрелище, которое требует забыть и пойти себе дальше, только он не хочет. Кожа у Ткачёва солёная, Лебедев чует этот вкус, пока касается губами шеи, но ему нравится хотя бы то, что ещё не все рецепторы этого мальчика стали пресными. Может, и есть надежда. Лишь бы не пришлось в одиночку её разглядывать. Тёма вздрагивает слегка, и не сразу может сообразить, что его обнимают – кажется, настолько отвык, что обжигает это не хуже раскалённой плети. Он несколько минут стоит молча, глядя куда-то за спину Лебедеву, а потом словно сдаётся – будто вытащили из него прут какой, – цепляется за Валентина, и дыхание сбивается, будто заплачет сейчас. Только глаза совершенно сухие. Сам вперёд не подаётся, но не отстраняется от губ, что слишком яркие отметины оставляют, хоть чужому глазу они и не будут видны никогда. Только ладони сжимают чужую одежду, словно последнюю соломинку, и Тёма выдыхает что-то о том, что люди увидеть могут. Вокруг ни души, но мало ли кто и откуда появится. Он, однако, сам едва ли может отпустить Лебедева – словно перемкнуло что, и сил нет разомкнуть пальцы. Он чуть поворачивает голову, касается горячей кожи где-то под ухом ледяным носом – он весь вообще вечно как лягушка, – и всё-таки заставляет себя ослабить хватку, но лишь чтобы выпростать руку и положить её на чужое плечо. Кажется, проходит не одна вечность так, только на деле тянутся считанные минуты, будто до взрыва. Но взрыва не происходит. Внутри ничего не происходит, и Валентин не знает, как это оживить в себе самом. В других знает, а в себе теперь постоянно путается. Холод от тела Артёма пронизывает и не берёт себе тепло, словно отторгает инородное. – Не получается у нас теперь, ты видишь. Тогда бы получилось, а теперь – нет. Лебедев знает, что сейчас к нему могут прижаться сильнее, но собственная крохотная надежда в миг обросла чем-то чёрным и неспасительным. Лебедеву невыносимо, и он не знает, с каким корнем это из себя теперь вырывать. Тёма выдыхает шумно, а потом, заставляя себя, медленно расцепляет пальцы. Окончательно не отрывает, но уже не сжимает так. – Вижу, – и голос хрипло звучит, тихо. Он снова усилие делает, чтобы нормально говорить, выпрямляется, чтобы в глаза взглянуть. Только слова с трудом подбираются. И совсем не те, которые хочется. – Я знаю, что зря пришёл. Прости. Не знаю, зачем. Он натягивает улыбку кривую и отводит взгляд куда-то в сторону. А ведь раньше мог выдержать взгляд Лебедева упрямо и крайне долго. Куда оно всё кануло? – Не знаю, есть ли у этого всего будущее. Да и не хочу знать, если честно. Лебедев с шумом выдыхает, словно хочет избавиться от лёгких и тяжеленного груза внутри, но не получается. Самое время отстраниться. Артём напоминает собачку, которая обманулась в собственной верности, только уйти почему-то никак не может. – А самое смешное, что я с самого начала писал тебе. Только ты замечать не хотел. Злорадства в Валентине куда больше, чем здравого смысла. Им теперь и живёт. – Я не верил уже, что ты можешь быть жив. Хотел, но не верил. Мне и сейчас иногда кажется, что всё нереально, – выдыхает Тёма. Убирает руку с плеча Лебедева, наконец, скользит взглядом следом за рукой, словно что-то последнее теряет. Прячет руки в карманах от греха подальше. Он не обижается на тон – смысл? Да и заслужил, в общем-то. – Ты мог просто спросить. Я ждал этого. Я намекал. Лебедев выдыхает уже в который раз и не знает, что происходит с его лёгкими. Почему им так недостаточно места, почему всегда не хватает воздуха, когда нужно объяснять очевидные вещи? Ткачёв раздражает, но и то, что он сделает дальше, ещё немножко, ещё где-то волнует. – Ты такой идиот, честно. Ты злишь меня одним своим видом. Тебя хочется и обнять, и об землю черепушкой приложить. Нет во мне больше нежности. Тёма не выдерживает всё-таки – щёлкает зажигалкой, зажимая в зубах сигарету, чуть поворачивается, чтобы на Лебедева не дымить. – Извиняться не буду. Этим всё равно разбитое не склеишь, – дёргает плечами он, выпуская облако дыма, да задумчиво сквозь него глядя на солнце. – Так приложи. Нужна она кому, нежность эта? – он хмыкает, скалится слегка, пытаясь усмехнуться, не выпуская сигарету. – А ты б попытался хоть раз. И, глядишь бы, сработало. Лебедев не мог остаться в долгу, хотелось сказать хотя бы что-то, чтобы вот до него, такого, дошло. Только не доходило ни черта. Будто сам весь этот кошмар дикий и взрастил. Оттого и обидно на душе становилось, словно других виноватых больше нет. Валентин не уходит. Хочет уйти, но стоит на месте, пытаясь понять, для чего он терпит эту картинку перед своими глазами. Удалить бы, да силы иссякли. Артёма удалить не получается. Артём молчит какое-то время. Только когда заговаривает вновь, это совсем не извинения. – Почему ты пропал тогда? – интересуется он тихо. Взгляд опускает, изучает какой-то листок – какому дереву принадлежит, ни в жизнь определить не сможет. Он выдыхает, стараясь мыслить трезво. И не понимает, почему – вроде переболело ведь уже, – это его так интересует. – Какую из всех пропаж ты имеешь в виду теперь? – Лебедев пнул уродливый камешек левой ногой, смотря вниз с каким-то изощрённым удовольствием, точно всматривался в свою же бездну. И чёрт знает, что он пытался сейчас там разглядеть. Артём трогает и не трогает одновременно, а Валентин хочет, чтобы было что-то одно, чтобы больше не мучиться. – Меня всё ещё волнует только одна. Когда все тебя похоронили, – пожимает плечами Тёма. Для него Лебедев и пропадал один раз – просто потому что больше не находился, хоть умом он и понимает, что это не так. Только чувствует всё как всегда по-своему перевёрнуто с ног на голову. – Наверное, хочу понять, зачем был весь этот маскарад, – рассуждает вслух он, не замечая, что сигарета истлела уже почти до фильтра. Только теребит второй рукой пачку от них – всё те же контрабандные, крепкие донельзя, – чтобы на что-нибудь отвлечься. – Похоронили не меня. Так надо было. Зато потом я увидел, что можно с лёгкостью хранить себя и другими способами. Как все твои любимые, Тём. Мужчина вздыхает, не зная, что ещё ответить. Запах чужих сигарет режет носовые стенки, и Лебедев едва не морщится от отвращения. – Дрянь ты куришь. И сам дрянь. Усмешка выходит едкой, но в то же время очень жалкой. – Каждое твоё сообщение читал. Каждое. А ты и не заметил. – Какие купил, такие и курю, – на автомате огрызается Артём, не отдавая себе отчёт, что снова о их прошлом напоминает. В первую очередь, наверное, себе, потому что вряд ли Лебедев вообще об этом помнит. Фырчит, тушит бычок носком ботинка, скрещивает руки. – Как я должен был заметить? Оно прочитанным не отображалось. А когда ты ответил, сам же прикинулся незнакомым. Да и спустя три года – какие шансы были, что это ты окажешься, сам посуди? – А понравилось за деньги с мужиками сношаться? И за наркоту? Думаешь, я бы не узнал ничего? Лебедев пропускает встречные колкости мимо ушей и теперь вообще не знает, для чего затевал весь разговор. И ведь на вопросы сам не отвечает толком. Нечего. – Приятно забываться с чужими членами, Ткачёв? – Если бы всё-таки забылся, я бы тут не стоял, как думаешь? – пожимает плечами Артём. – А вообще, я скрывать не планировал. Наверное, неплохо, раз продолжал. Но я не помню. Сам факт помню, а ощущения как-то поистёрлись, – хмыкает он. А потом из чистого упрямства добавляет: – Надо будет попробовать, что ли, напомнить себе. Лебедев бьёт его сам, а пока нога ударяет в хрупкие рёбра, мужчина вспоминает причину ярости. Ревность. Ревность движет его ублюдством по сей день и запрещать ей что-то он не намерен. Прошла минута? Две? Ткачёв лежит у его ног, как пёс. Только не скулит. А Валентину хочется, чтобы да. Хочется, чтобы больше никогда этот человек не желал себе никого другого. Тёма закашливается, сворачиваясь в позу эмбриона. Он давно знает, что пытаться ударить в ответ будет как слону дробина – Лебедев даже в своём возрасте был слишком хорошо подготовлен. Тёма и не хочет бить в ответ. Он заставляет себя рассмеяться в ответ на удары – выходит слишком нервно, почти истерично. Он утирает губы рукавом – крови не видно на чёрном, очень удобно, однако. – А у тебя с эмпатией не лучше, чем у меня, Валентин Юрич. Как собаки на сене, – он медленно переворачивается, отнимая руку от места удара. Боль ещё пульсирует, но это, в общем, можно пережить. К счастью ли? Лебедев не отвечает ничего, плюхается рядом, будто вокруг мест других больше нет, и утирает рукой выступивший с лица пот. Так себе затея, надо признать. Как там говорят? Дурака учить только портить? Лебедев думает, что с точным определением этой категории давно возникли проблемы, трудно будет отнести к ней кого-то одного. Но раз сидит рядом, то и делает что-то. Опять сжимает пальцы перепачканной руки в своей ладони. Не крепко даже, просто держится, как какой-нибудь смешной утопающий. Тёма, наплевав на асфальт под собой, лежит на спине, наблюдая за Валентином. Молчит. Когда пальцы ледяные оказываются в тёплой ладони, он медлит, а потом шевелит ладонью. Выглядит, будто выдернуть пытается, только он делает прямо противоположное: расправляет пальцы, переплетаясь с лебедевскими. – Я бы тебе их сломал. Каждый и по одному. А потом отрубил бы, каждый и по одному. Лебедев перебирал пальцы Артёма своими собственными в точности как деревянные бусины на чётках, успокаиваясь в раз. – Ты же ведь у нас теперь только боль и чувствуешь. А надо знать, что ты способен чувствовать и что-то кроме. Что-то сильнее, чем сама боль. – Сломал бы... – Артём усмехается, садится, морщась слегка, подаётся вперёд, нос к носу оказываясь с Лебедевым. – Сломай. Отруби. Только подумай сперва, что это принесёт? Тебе самому хотя бы от этого лучше и легче станет? Очень сомневаюсь. Он руку не отнимает, только взгляд из отстранённого снова колким становится. Словно нет и не было того Тёмы, который пытался научиться блины жарить да обязательно Лебедева по утрам целовал и обнимал, ластясь и лаская. А был ли он в действительности, или это игра больного разума? – Почему ты думаешь, что нет? – Лебедев наклоняется, чтобы кончик его носа мазнул по чужому. – Ты привык забываться в боли, а я привык больно делать. Такое себе объяснение, но другого у меня нет. Валентин ведёт носом по колючей щеке, находит запах мерзких сигарет, но не отстраняется. Ему хочется это в себя впитать, уж очень давно так не делал. Просто нежным не был. – Жуткие сигареты. Поменяй. – Если бы можно было хоть в чём-то полностью забыться, – хмыкает Тёма, прикрывая глаза, прислушиваясь только к дыханию на коже. Хмыкает на указание – на самом деле, он ими полностью пропах, вместе с квартирой, и смена сигарет так просто этот запах не выбьет. Он только его уже не чувствует. – А если нет? – интересуется с паскудной ухмылкой, а потом распахивает глаза. – А ты, значит, надеешься, что я ещё приходить буду, раз приказы такие отдаёшь, м? Взгляд Лебедева сужается, и он отстраняется от лица Ткачёва, как от чего-то заразного, словно перед ним фонящая радиация. – Можешь не приходить. Больше я тебя видеть не желаю. Лебедев встаёт сперва на колени, а потом и во весь рост. Достаёт из кармана телефон и что-то быстро пишет, успокаиваясь. Надоело биться за безвкусное и пустое. Артём какое-то время не шевелится, а потом поднимается следом, отряхиваясь. Словно нарочно ведь провоцирует, чувствуя себя, словно давно душу продал, чтобы ему полностью принадлежать, а теперь не знает, как вырваться. Только себя птицей в клетке видит лишь он, не хочет показывать кому-то. – Будто до этого хотел, – усмехается он, выходит как-то жалко, но он возвращает себе обычную неуместную браваду быстро. Цепляет Лебедева за подбородок, тянется вперёд, бегло мазнув губами по чужим. Касание, не поцелуй даже, всего на пару секунд. Словно собирая воспоминания и вкус напоследок. И отстраняется. – Как скажешь. Ну, тогда я пойду. Поцелуй выходит пресным, разочаровывающим, так что Лебедев не успевает даже понять, хотел бы он его продлить или совсем никогда не испытывать. – Мне с тобой пусто, – говорит он после, – а могло бы быть иначе, пожелай ты сам этого. Захоти ты убедить меня в том, что ещё не всё потеряно. Только ты же по другим скучаешь. Не по мне. Лебедев вздыхает устало, словно на него водрузили гигантскую плиту и дышать уже больше не осталось сил. Хотя на деле не хватало всего лишь желания. Как жаль. – Ревнуешь? – хмыкает Тёма, потирая лицо руками. – Ни по кому я не скучаю. Мне казалось, ты лучше меня знаешь, что я весь и без остатка твой. Даже сейчас. Он выдыхает, борясь с желанием снова закурить. Отмотать бы всё назад. А изменилось бы что-нибудь? – Если бы я бросил писать на тот номер раньше, ты бы появился потом? Хрена с два. Так почему я должен убеждать тебя в чём-то? Я заебался быть привязанным. Как псина. Хотят – за ухом потреплят, хотят – на цепь посадят. Хотят – вывезут куда подальше, потому что заебала скулить. И по-другому не могу. Не разорвать этот порочный круг, думает Ткачёв, щёлкая бездумно зажигалкой. Ему хочется сбежать. И ноги не несут. Знает, что если сбежит, уже не сможет вернуться. Не возьмут обратно. Да и сейчас не возьмут, пришёл душу потравить тем, что и так с самого начала конца понятно было. – Нет. Лебедев отвечает одним словом сразу на все вопросы, чувствуя, как в нём опять закипают злость и досада. Видит бог, или видит дьявол, но он ничего этого не хотел. Не хотел приходить сюда, не хотел отсюда уходить. Не хотел, чтобы призвание отнимало самое лучшее у его сути и чтобы в итоге отняло. Хотя Ткачёв не меньше старался. И сейчас вынуждает, но Валентин топает в другое помещение, надеясь, что за ним уже не последуют, потому что иначе он превратит лицо Артёма в невесть что. Руки пиздец как чешутся и ноют, протянуть бы их и на глотке этой собачьей, паршивой сжать. Чтобы отпустил, наконец. На рабочих мониторах нет ничего, кроме помех. Значит, все ушли. Значит, никто из его прежних временных псевдоколлег сюда не вернётся. К лучшему. Ткачёв стоит несколько минут, глядя вслед, убеждается, что Лебедев не шутит и действительно не вернётся. Хотя тот сказал ведь «Нет», так чего Артём ждёт? Он не идёт следом – зачем? Ему явно показали, что он нахрен не нужен. – А был когда-то? – спрашивает Тёма у самого себя. И выдыхает, разворачиваясь. Уходит. Знает, что точно не вернётся. И не пытается больше. Не отболело, но отпустило. Даром, что на двух ногах, он действительно, как пёс, выполняет команду. Привыкает к новым хозяевам. Хотя хозяева у него как бродяги: все, кто камнем не кинет. Пытается через полгода пару раз с кем-то сойтись. Не вяжется, и он быстро бросает гиблое дело, вгоняя себя в график, привычный для большинства людей: работа, дом, работа, иногда с перерывом на бар в выходной вечер. И всё острее ощущает животную необходимость бежать. Кажется, будто от себя самого, ведь видимой опасности нет. Не впервые он теряет что-то важное, просто в очередной раз оторвали здоровенный мясной кусок, и изнутри выдрали. И снаружи тоже. Можно было даже пожалеть его такого и сказать, что Валентин теперь ни живой, ни мёртвый. Только бред это всё. Да, больно, но силы есть. Да, невыносимо, но он всё ещё помнит то, что не отпускает. С Артёмом не связывается. Тот контакт заблокирован, и Лебедев делает всё возможное, чтобы от номера больше ничего не осталось, чтобы не всплыл нигде. И ведь не всплывает. И развешанную одежду в шкафу никто ему не возвращает. Хотя мог бы сам, но решил не лезть назад. Иначе перегнёт и сломается. Время тянется медленно, Валентин успевает несколько раз навестить Юлю, которая, кажется, уже ничему не удивляется, и даже его простила, пусть и неточно. Настолько медленно, что тот примерзкий полусклад, полубункер уже арендовали под что-то едва ли не детское. Смех какой. Всё ещё медленно, а внутренняя червоточина никак шириться не перестаёт. И Лебедеву хочется, чтобы его же чёрная дыра его поглотила. Они встречаются в магазине. Артём уже не считает время, и делает всё больше на автомате. Впрочем, в последнее время у него появилось нечто отдалённо похожее на смысл жизни. В этот раз он с курносой девчонкой – волосы у неё светлые, собраны в высокий хвост, но она на него похожа чем-то. Разве что жизнерадостности у неё больше, и она активно ему что-то рассказывает, размахивая руками. Ткачёв слушает вполуха: ну что он там про одиннадцатый класс не слышал? Сам был, знает, Юльку потом слушал, теперь вот, ещё одна. Он поднимает взгляд от срока годности на сметане, которую кидает в корзину, и замирает, встречаясь взглядом со слишком знакомыми глазами. Впрочем, быстро сбрасывает оцепенение, хмыкнув только, и приобнимает девушку за плечи. – Гель, идём на кассу. – А... – В другом магазине купим. Здесь нет. – Тём, но мы же... – только вошли, хочет она возразить, но тот только дёргает плечом: она этот жест знает. – Я уже посмотрел. Здесь нет, купим по дороге. Идём, – обрывает он, чуть тряхнув головой, чтобы капюшон упал ниже, и чуть подталкивает девчонку вперёд. Лебедев замечает. И работа у него такая, и чутьё с рождения. Не то чтобы он расстроен, не то чтобы удивлён. Не то чтобы сломлен, сам же хотел, да? Да. Был бы каким-нибудь другим, пустил бы скупую слезу, наверное, или ещё что, но тут всё без толку. Улизнул, как трус. Или как привидение на глазах у сумасшедшего. Девочка милая, мальчику подходит. Наверное, во всех смыслах чужой беспокойный покой сейчас хранит, а Валентин невесело усмехается, как обычно бывает перед какой-нибудь сильной истерикой, идёт на кассу с полупустой корзинкой и не помнит, как оказывается в машине с таким же полупустым пакетиком. Пальцы до побеления сжимают руль, хотя сам мужчина никуда не едет, впадает в едкую апатию и понимает, что сейчас даже самая отвратительная поговорка окажется к месту. Сам всё испортил. Самому на всё наплевать. Надо бы узнать об этой девочке, мало ли. Вдруг. Но потом в голове что-то щёлкает, и скудная покупка из супермаркета оказывается за дверью автомобиля, а сам Лебедев трогается с места. Они друг с другом закончили. Ангелинка пытается выпытать у него, что стряслось, Артём отмахивается, отшутиться пытается, и действительно, как обещал, заводит её в другой магазин по дороге. Девчонка быстро забывается, скачет вокруг, как ураган, рассказывая снова что-то. Тёма улыбается, а через пару часов сдаёт её и продукты бабушке: у девочки, как и у него когда-то, уже долго есть только она. Хотя теперь вот и он прибавился, сдружились быстро. Даром, что познакомились недавно, Дана Николаевна женщина приятная, и к Ткачёву она хорошо относится. Ещё бы: он о Геле не меньше неё переживает, да и ей такое подспорье с непоседливой внучкой. Они договариваются, что Соколова забежит к нему на днях для помощи с математикой. Не то чтобы он хорошо её знал, но для помощи мелкой разбирался, сидел вместе с ней. Она упрямая была и хотела поступать на вышку. Он, выучившийся едва в шараге, был за неё только рад и старался поспособствовать. Вечером он всё больше вспоминает то столкновение в магазине, прокручивает разные «а если бы...», пялясь в потолок. Обрывает себя – ничего бы не было. Ему прямо показали, что не рады, хватит уже хвостом вилять. Лезет в душ – смыть ощущения, да так и зависает снова под горячими хлёсткими струями. Отболело же вроде, ну. Он уверял себя в этом. Хотел уверить. Так чего теперь колыхать? Валентин думает о том, что в какой-нибудь параллельной вселенной он мог бы быть тёмным властелином или покровителем псевдомученников, которые по совместительству являются просто хорошими актёрами. Смех какой. Он бы сам все эти роли исполнил и сам бы себе аплодировал в пустом зале, потому что других свидетелей рядом никогда не было. И вообще, когда Лебедев последний раз с кем-нибудь непринуждённо говорил? По телефону? О ком? Вспомнить невозможно. Впрочем, если об этом не думать, если о Ткачёве не думать, то можно вполне себе спокойно существовать. Можно даже поискать кого-то похожего. Можно найти кого-то лучше. Мало ли блондинов с такими глазами. И мужчина находит себе приключение с другими губами и умелыми движениями, после которых его выворачивает собственным желудочным соком, едкой горечью. И хорошо, что само подобие секса пережил. А вот о последствиях знать никому не обязательно. Артем не забывает, и чувствует, что снова что-то изнутри когтями дерёт. Больно, день за днём глубже копает, что ты зарыть-то пытаешься, зверь? Там ничего не осталось. Ассоциация с самим собой возникает как со зверем из «Атлантиды» Сидхётта, только он старается не думать, _что_ для его зверя является Атлантидой. Впрочем, он знает, что и для него это ложь и сказка, а он из неё уже вырос, чтобы верить. Он старается жить, как раньше, и думает даже переехать куда-нибудь – ну невозможно, почти двенадцать миллионов человек, а они сталкиваются постоянно, как в деревне какой, ей-богу. Только Гельку он бросить не может и не сможет, знает, каково одному оставаться, без близких. И пусть он изначально не рвался общаться с родственниками по отцу, который его бросил у бабки по матери и ушлялся плодить других детей, девчонка нашла его сама, и он к ней искренне привязался, старался всячески заботиться и оберегать. Если он может сделать что-то хорошее в жизни, то он должен, и не из каких-то там моральных скреп о том, что всё воздастся. Нихрена оно не воздастся, это так не работает, он уже усвоил, но похрен. Просто хочется, чтобы этот светлячок горел как можно дольше. Юля почти становится счастлива, и это отвлекает. Конечно, у неё во взгляде всегда застывали не заданные вопросы, когда она не говорила в лоб, но сейчас там прочно засел всего один. Почему? И как Валентин не старался ответить и выговориться, правда получалась пустой и избитой. Работа изредка его отвлекала, от прежних знакомых и не очень людей новостей никаких не было, разве что порадовал один звонок, который предоставлял последний шанс на искупление. Как напоминание из прошлого, которое либо убережёт от смерти, либо убьёт по-настоящему. С Артёмом Лебедев не связывается. Лишним себя не считает, но глупость в возможном поступке видит, потому не звонит и не пишет. Хотя новый номер давно знает и наизусть выучил. Глупо так надеяться на какие-то случайные цифры. Как там поживает твоя ко мне ненависть? В Ломается в последний момент, чтобы отправить жалкое смс с ядом, но ответа не ждёт. Просто тянет понастольгировать по неслучившемуся. Тёма получает смс аккурат когда они с Ангелинкой мастерят нечто похожее на торт ко дню рождения её бабушки: не то чтобы Артём горел желанием, но девчонка так просто не слезет с него, поэтому он, махнув рукой, согласился. Ему несложно, и это действо оборачивается даже весёлым. До тех пор, пока музыка на телефоне не сменяется на секунду уведомлением о сообщении. Он подходит, вытирая руку в муке – секунду назад посыпали друг друга и кухню, – об штаны, и заглядывает, чуть меняясь в лице. – Что там, коллекторы нагрянули, что так скис? – весело подначивает его сестра, пытаясь сунуться любопытно, он отмахивается, шутливо зубоскаля в ответ, и щёлкает по носу. Ей знать точно не нужно. Силы ответить находит только глубоко заполночь. А как она должна поживать? Впала в сезонную спячку. А Лебедев чувствует себя мальчишкой, которому нужно делать уроки и идти в первый класс. К чёрту это всё. Сообщение остаётся без ответа, и мужчина уже жалеет, что затеял эту трагическую комедию с одним актёром. Жалкое зрелище, не правда ли? И новое предложение о командировке уже не так сильно смущает, даже радует как-то подозрительно, хотя Валентин уверен, что на сей раз о нём действительно надёжно позаботятся. Глупо давать согласие на собственный приговор, но когда принимаешь свою неказистую участь, дышать становится в разы легче. Юлю навести. Скучает. В Больше Лебедев сообщения не шлёт. Выключает телефон и оставляет его в комнате, собирая последние вещи.

***

Тёма долго думает. Непозволительно долго, столько думать одну мысль нельзя, это очень вредно, как говорилось, вроде, в старом мультике. Он просто не может выбросить из головы. Ясности хочется и, пипец как, достало это всё уже, аж зубы сводит до скрипа. Лебедев, впрочем, не собирается эту ясность давать, потому что ни на сообщения, ни на звонки ответа нет. Тема ждёт до приличного утреннего времени – где-то до половины девятого, может, – и набирает Юле. Та сонная, совершенно ничего не понимающая, но стребованный адрес всё-таки даёт и отключается: «Ткачев, ты идиот, выходной». Это потом до неё дойдёт, и она долго будет возмущаться. Может быть, он уже успеет подъехать к этому времени с тортом в качестве извинения. Может, сделает это позже. Сейчас он едет на маршрутке – потому что так до следующей будет ещё полчаса времени, чтобы не сбежать сразу. Он поднимается наверх, мерит шагами площадку, пару раз порывается спуститься обратно. И всё же, вдохнув глубоко и игнорируя звонок, тарабанит в дверь. Ну, врежут, так врежут ещё раз. Ему не привыкать. Просто бесит, понять хочется. Может, тогда совсем отпустит, без самовнушения. Лебедев погрузился в сон. Физический, не физический, чёрт его знает. Видимо, новая работа этому способствовала. И пусть некому теперь признаться, эта деятельность Лебедеву вообще была не свойственна. Стучать пальцами по клавиатуре почти 24/7 – кто в такое поверит? Легче было бы военные секреты продавать, так бы разбогател сразу, отвлёкся, завёл бы себе красивую девочку в мехах из вымирающих животных (или желанного мальчика, зависимого от боли), но нет. Всё вышло куда банальнее. Звонок в двери не работал, и обычно курьеры тихонечко оставляли посылки, постукивая в дверь пару-тройку раз, но слышимое сейчас, мягко говоря, удивляло. Юля? С неё станется. Валентин идёт к двери, готовится встретить дочь, возможно, её очень дурное настроение, но на пороге оказывается Ткачёв собственной персоной. – Ты? – Задаёт Валентин этот идиотский вопрос, потому что искреннего изумления в нём, кажется, уже не будет.