От Австралии и до России

*** Минск, 1986 год, два взъерошенных пацана на заднем дворе дворца пионеров. - Ты куришь? - Ага! - Я тоже. - Я - Шурик, - сказал Шура. - Чего ты за мной вторую неделю ходишь? - А я Лёва, - сказал Лёва. - Мне сказали, что ты очень умный. Мне нужна твоя помощь. Тут мой один друг... - А ты тоже ничего. Еще и красивый. Хочу с тобой дружить. - Я тоже! Театральная студия "Ронд", драные майки с торчащими из них сосками, подведенные глаза тушью "Свобода" и зеленой помадой губы. - Театр - это круто! Нахуй мне комсомол, хочу быть актером! - сказал Шура. - Я тоже! - сказал Лёва. Театр закрывают, постановку запрещают, юных актеров только по очень большому блату не ставят на учет в милицию и не выгоняют из пионеров. - Нахуй этот театр, я лучше буду музыкантом. Гляди, какую мне Карась подарил гитару. Рок-н-ролл, фестивали, халявное бухло, девчонки... - мечтательно сказал Шурик, прикладываясь к портвейну. - Ты как? Будешь? Держи. - Я тоже, - сказал Лёва. Оказывается, если пить вдвоем из одной бутылки - это получается почти как поцелуй. *** Колхозы Белоруссии, заводские дворцы культуры, новые стихи, аккорды, занозистый сосновый гроб, пилотка буденовца из школьного музея, гуашевое красное сердце на ветхой рубашке и настоящие сердца, излучающие невероятные вибрации после концертов в одной комнатке на двоих. Панцирные скрипучие кровати, сброшенные на пол матрасы, ласковая щекотка других ладоней на спине, объемность каждой мышцы, нежность пальцев и безбрежный океан внутри, грозящийся в любой момент выплеснуться наружу... - Ты мой лучший друг, - тяжело дыша, откидываясь на спину, сказал Шурик. - Ты мой тоже, - сказал Лёва, укладывая голову Шурику на плечо и украдкой скользя рукой по горячему костлявому боку. *** Холодный январь, распахнутые настежь двери, какие-то чемоданы и баулы, суета, тоскливый холод, вползающий в самое сердце. Ладонь, холодная и влажная, украдкой сжимающая другую ладонь, виноватый шепот почти в самое ухо, касание растрепанных волос, самых мягких и шелковистых на всем белом свете, аэропорт, объявления по громкой связи, последний рубеж. И Шурик, единственно-свой и абсолютно нужный. - Это ведь не навсегда, слышишь? - шептал Шура. - Лёвчик... Я не хочу уезжать. Никуда. Без тебя. Никогда. Не хочу. Но так надо. Мы же не расстаемся. Я буду тебе писать. Сразу напишу. Как приеду. Ну? Слышишь? Я, обещаю: я каждый день буду тебе писать! - Я тебе тоже, - еле слышно проговорил Лёвчик. *** Песок на зубах, мерзкий дождь, марсианская пустыня, арабы, евреи, выходцы из СССР, бесконечные горы посуды, полная жопа, дурацкий язык с дурацкими закорючками, драка, разбитое лицо, разорванная рубашка, побег, дорога, денег нет, снова песок, песок везде, стройка, кофе в бумажных стаканчиках, море, многоэтажка, отрастивший почти до плеч свои лохмы Шурик, улыбающийся ему от уха до уха, тетя Инна... - Мда... наш Барсик с ашдодской помойки, наверное, и тот лучше смотрелся. Ладно, где моя не пропадала - снова займусь благотворительностью. Тихо-тихо, Егорка, не вешать нос! Счас я тебя, как Барсика - откормлю, очищу от очисток, отмою... я тобой займусь! - Мам, да Лёвка красный уже, как скатерть твоя, - сказал Шурик, - давай его сам отмою, хорошо? - Не вопрос. Вопрос только, где Егор у нас спать будет. - Со мной, конечно. В смысле, у меня. Ну и что, что у меня только диван, зато он раскладывается. В смысле, так неприлично и нормальные люди так не спят? Ну да, мы ненормальные. Мааааам.... Лёвчик, что, девушка? Ты боишься, что он забеременеет? Ха-ха! Да мы уже сто раз вместе с ним спали. Что значит, в каком смысле спали? В каком смысле люди спят? Ты вообще на что намекаешь?? *** Прохладные простыни, жаркий бок, дыхание у самого уха, щекотные пряди, лезущие в лицо. - Лёвчик, ты спишь?.. - спросил Шура. - Нет, ты спи, спи. Я просто хотел сказать... Ну... в общем, я ужасно рад, что ты приехал. - Я тоже, - зевая, отозвался Лёвчик. Повернулся на бок, обхватил Шурика двумя руками, уткнулся лбом в узкую спину с выступающими позвонками, украдкой коснулся губами и ощутил, как на Шуркином загривке тут же, как наэлектризованные, вздыбились волоски. Теперь же можно так делать, нет?.. *** Снова вездесущий песок, ночное море, какая-то будка на самом берегу. Гитарный перебор, Шуркины кеды на песке, Шуркина лохматая голова, лежащая на его коленях, огоньки сигарет, прибой, чайки, ветер, почти счастье... И вдруг... - Я завтра улетаю в Австралию, - сказал Шура. - Да Лёвчик, мать твою, ты чего, друг? Тихо-тихо-тихо... Вот так. Встань. Нет, лучше сядь. Вздохни. Теперь выдохни. Это всего лишь Австралия, Лёв, а не Марс. Помнишь, ты хотел быть космонавтом? И это всего на три месяца, я даже вещей с собой брать не буду, ну, максимум, на полгода. - А потом? - А потом я вернусь. Куда я от тебя денусь, а? Ну, или ты сам ко мне приедешь. - А если... - Нифига не если. По-другому просто не может быть. Я это знаю. И еще... я знаю кое-что еще, - сказал Шурик и добавил практически беззвучно. - Я тебя люблю, Лёв, - и прижал свою ладонь к его губам. - Сам не понимаю как это, но люблю... И дальше можно особо не сдерживаться. Берег огромный, никто не увидит. Лёва прихватил в ладони лицо Шурика и ненасытно стал целовать его щёки и губы. Еще не прощаясь, но так, словно это сразу и первый, и последний раз. - Я тебя тоже... *** Раскаленный Негев, автомат за минуту с закрытыми глазами собрать и разобрать, зато отпускают на выходные, бар, огненное пойло, какие-то девчонки. Жди, жди, жди, но время не кончается, стрелки часов бегут по новому кругу. Как давно Шурик уехал? Год, два, три? Когда он вернется? Может, не было никогда ничего? Но почему тогда кажется, что задыхаешься, живешь какой-то чужой жизнью и почти сходишь с ума от невозможности что-либо изменить? Желтая пыль, тягучий кисель пройденных шагов, древние кирпичи Иерусалима, многоголосая толпа, давно забытая гитара, какие-то новые стихи в старой тетради, падающими в пустоту словами о любви, робко кричащими о надежде, затерянными следы на песке, смытыми январским прибоем, начало новой жизни, редкие звонки. - Лёвчик! Тут же охуеть как круто! Тут океан, слышишь? У меня своя группа, Лёвчик! Мне нужен гитарист! Приезжай! Вот все бросай и приезжай. Але! Лёёёёв? Блять, ну и связь.... Ты меня слышишь вообще? - Да. Тебе нужен гитарист... - Идиот! Невозможный кудрявый идиот! Кстати, ты там еще кудрявый, нет? Ну сколько я тебя соблазнять еще должен? Мне нужен ТЫ... Лёвка! Слышишь? - Ты мне тоже... *** Австралия неимоверно круче Израиля, хоть добираться туда через Сингапур подзаебешься. Австралия похожа на Марс куда сильнее Израиля, только песок тут белый, а небо - почти фиолетовое. А время такое же неторопливое. Шурик живет не то в какой-то коммуне, не то в цыганском таборе - сходу карусель меняющихся лиц запомнить невозможно, да это и неважно, потому что рядом, наконец-то, рядом он, Шурик, тот самый, прежний, совсем не повзрослевший, но все равно немного другой - легкий, светлый, неуловимый, как солнечный зайчик. Которого хочется поймать в ладони и больше никогда не отпускать. Только как это сделать? Чтобы в этот раз... уж точно получилось. Наверняка. - Лёвк... - шепот со скрипучей раскладушки достиг хозяйской тахты, гостеприимно на первую ночь отданной блудному другу. - Ты спишь? - Ага, - после полутора суток в дороге спать хочется душераздирающе, да и спится почти, пока Шурик отчего-то так долго плещется в душе, но у Лёвчика даже спустя пять лет какие-то условные рефлексы на его голос, его вид и запах. - Ну ладно тогда. Спи... Зачем вообще эта дурацкая раскладушка? Тахта широкая, вдвоем поместиться - без проблем. Прижаться всем существом, взять за руку, чтобы больше никуда от него не сбежал, потереться об него всем телом, как большой кот, обнюхать всего, намотать на пальцы эти длиннющие выгоревшие пряди, вылизать то чувствительное местечко за ухом, поцеловать, как тогда, на берегу. Только Австралия - не Израиль, мамы Инны нет, а им больше не двадцать. И вообще, откуда в голове подобные мысли? Жаркие и стыдные. Совсем с ума сошел? Гнать их, гнать. У Шурки же, кажется, теперь даже девушка есть. Красивая... - Не могу. - Что?.. - Спать больше не могу. - Лёв... - Иди сюда. Только... если девушка... почему Шурик его слушается? Беспрекословно. По первому зову. Шурик больше не убегает от него? Так... бывает? Впрочем, и эта мысль покидает голову, едва Шуркина прохладная ладонь касается его лица, и от прикосновения хочется стонать в голос, но голоса нет, ладонь ползет дальше, ниже, и Шурик словно бы весь перетекает за своей рукой, и прижимается к нему - голый, совершенно! - сам, и предохранители сгорают мгновенно, и все словно летит с отвесной скалы в какую-то пропасть. Лёву бросает в какой-то огненный омут. Нет, одно дело мечтать об этом, а другое - когда все это по-настоящему... Ведь сейчас по-настоящему, да? Ведь это не сон? "Как же я по тебе скучал, это просто невыносимо…" - Шурик... ты с ума сошел? Ты же... шутишь, да? - нет, еще какими-то остатками воли получается сопротивляться, но не столько из благопристойного упрямства, сколько из страха, что Шурик не шутит. И не сошел с ума. И сейчас это действительно он лежит под Лёвой с раздвинутыми бедрами, неторопливо поглаживая взмокшую скользкую спину и дотягивается до его лица губами, когда Лёва, мотая башкой, склоняется к нему. - Я уже дошутился, Лёв. Больше не хочу. Ну, давай же! - Что... давай? - Всё! Все? В смысле - совсем все? Господи, что с ним делать? Вернее, как... Он же не девушка! И у него никогда так ни с кем не было... в смысле из парней. Да и вообще не тянуло на парней. И гейское порно интереса не вызывало. А сейчас? Облажаться, как нефиг делать... "Я так хочу, чтобы тебе было хорошо со мной..." И, кажется, это была последняя связная мысль. Хотя нет. Была еще одна. - Смазка... Шурик фыркнул куда-то ему в плечо. И что-то острое пихнул в руки. - Так и знал! Держи. Только... быстрее уже! Быстрее почему-то не получилось. Или все-таки получилось, кто знает. Во всяком случае, Лёвчик до последнего старался быть бережным, дотошным и методичным. Иначе бы просто сам давно бы позорно обкончался, а так... накал все-таки удавалось немного гасить. Но к тому моменту, когда его стратегическая часть тела добрались до заветной цели, преодолела сопротивление напряженных мышц, и соединила их с Шуриком в одно единое, Шурик, доведенный ласками и поцелуями друга до полного исступления, судорожно извивался на влажной постели и сбивчиво что-то шептал. - Шурик… люблю… мой… - вырывалось у Лёвки между этими сумасшедшими поцелуями. Привыкнуть к пьянящей заполненности оказалось недолго. Но просто лежать, только подчиняясь Лёвкиным желаниям - невозможно. Шурик высвободил руки, оплел шею и плечи, заставляя Лёвчика навалиться на него всем собой, так, чтобы между их разгоряченными телами не осталось даже миллиметра, накрыл своим жаждущим ртом его – и, когда Лёвчик качнулся ему навстречу - поймал в противофазе, отвечая толчком на каждый толчок, сильно сжимая внутренние мышцы. И вот здесь уже не подойти к обжигающей грани и не перейти ее оказывается невозможным. - Ты... как? - Теперь ты, как честный человек, должен на мне жениться, - Шурик хохотнул ему куда-то в шею, закусанную, зацелованную. - Нет, я шучу, конечно. - Да я и не против, - Лёвчик лениво потянулся. - Вот возьму - и женюсь. - Думаешь, это возможно? - Почему нет? Ну, не здесь, конечно, и не России, но где-нибудь... лет через десять. Я куплю тебе кольцо и отведу в мэрию. Пойдешь со мной? - Лет через десять, говоришь? Я тебе напомню. И если ты облажаешься с своей мэрией, устрою тебе свадьбу по еврейским традициям. Какую-нибудь голубую хупу... - Ха-ха-ха! Я представил! Что? Так бывает? - Почему нет? Попробовать всегда можно. Я люблю везде быть первым... - Ну, знаешь, сегодня - я тоже! Все-таки, Австралия - это рай. Кусочек рая, как состояние души. Счастливый, до помутнения рассудка. Засыпать, просыпаться, любить друг друга… Лёвчик вместо по-грубому и прямолинейному трахаться, почему-то всегда говорил "заниматься любовью". Да еще так тихо, практически на покрасневшее мигом Шурино ухо, хотя раньше никогда так не выражался. "Сегодня вечером никаких репетиций. Вернее, репетиция только для двоих - хочу любить тебя. От макушки до пяток..." - "Лёвчик! Ну говорить такое - не на работе же!" - "Я просто уже соскучился..." И при этом Лёвчик вполне себе ведь обычный мужик. Загорелый, с шершавыми обветренными ладонями, загрубевшей на солнце кожей, смешной и остроумный в знакомых компаниях, и такой язвительный, начитанный, упертый в музыке... Иногда грубый и прямолинейный. И только с Шуриком до чертиков нежный. Влюбленный до донышка. Тоже до помутнения. *** Наверное, решение вернуться в Россию они принимают совместно впервые. Догонять или убегать больше не имеет смысла. Да и континенты и страны порою не имеет никакого значения, когда насыщаешься вдохновением и любовью. Когда рядом с тобой тот, ради которого можно отказаться от многого. Крепко сжимая широкую ладонь в самолете, начинающему по полосе свой короткий разбег, Лёвчик думает, что ради Шурика он может пожертвовать абсолютно всем, отказаться от всего. Только вот Шуре это совсем не понравится. Не нужны ему эти жертвы. Ну и ладно. Он просто готов снова и снова попадать под колдовское обаяние Шуриной магии глаз и голоса, насыщать его своим обожанием и чувствовать аромат его мыслей, прикосновение его губ на своих губах. Он просто готов быть рядом, проживая с ним каждый новый день, ведь главное - единственное и неизменное - чтобы тот, кого ты любишь - хотел оставаться в твоем сердце. Навсегда. До Москвы каких-то двадцать минут. Самолет закладывает вираж. - Просто знай это. Я всегда люблю тебя. - Я знаю, - Шурик улыбается, – потому что я тебя тоже.