Часть 1
26 июня 2020 г., 00:39
На часах глубоко за полночь. Именно то время, когда не слышно ничего, кроме мертвой тишины. Каждая букашка, каждая соринка находится в неподвижном состоянии, не желая нарушать эту тишь. Но несколько часов спустя наступит то время, когда начнет светать. Это волшебное время, когда забываешь обо всем, просто наблюдая за тем, как все оживает: одна за другой начинают щебетать птицы, просыпаясь и, наконец, давая голосу свободу; становится слышен лай собак, сначала приглушенный, словно один старый пес бурчит носом, даже не открывая глаза, а после все отчетливее и точнее, когда дворовые бродяги, вздрогнув от холода, зевнув и при этом проскулив, начнут просыпаться, и после оповещать об этом остальных, проснувшихся точно таким же образом уличных товарищей, и тогда лай сольется в одну монотонную симфонию; изредка слышны проезжающие машины, чьи колеса шуршат об асфальт, тем самым и создавая шум, дополняющий пыхтение старого двигателя, что вот-вот издаст последний выдох и заглохнет, напоследок выплюнув в воздух неприятно пахнущий выхлоп. Но это только через несколько часов. Сейчас это обычная ночь, что ничем не отличается от предыдущих и последующих ночей.
Сейчас глубоко за полночь. Именно то время, когда не слышно ничего, кроме мертвой тишины. Казалось, что каждая букашка и соринка спят, не желая ее нарушать, но это не так.
Белокурый юноша долго ворочается на одном месте и не может уснуть. Возможно, частый недосып вошел в привычку, и он не сможет отказаться от своих синяков под глазами от усталости, таких синяков, которые многие его товарищи рисуют тушью, дабы достичь этого уставшего, но в то же время прожирающего душу взгляда, дополняющего образ «крутого» металлиста. Возможно, он не может уснуть от переполняющих его эмоций. Согласитесь, когда ты занимаешься тем, чем хочешь заниматься именно ты, а не другие, сон отходит на второй план, уступая этому занятию, что заставляет твоё сердце биться в такт музыке и ударять в виски новыми порциями крови, полностью отдаваясь любимому делу. Возможно, ему не даст уснуть чувство досады. Не каждый день ты сбегаешь из дома, не так ли? И какой бы не была твоя семья ужасной, она навсегда будет твоей семьей, и ты на подсознательном уровне будешь скучать по этим людям. Но осознание того, что эти люди так легко смогли отказаться от тебя, заставляет взвыть от обиды.
Но всегда ли семьей является только биологическая семья? Для многих детей настоящими родителями становятся именно приемные. Так и для белокурого мальчишки настоящей семьей стал бродяга, что изменил его жизнь одной только пластинкой, и его мать, которая на первый взгляд кажется ужасной женщиной. Но приютит ли тебя, только бог знает откуда взявшегося юношу из аристократической семьи, ужасная женщина, будучи матерью-одиночкой, живущей далеко не хорошей жизнью?
После бесчисленных попыток уснуть, которые ничем хорошим не увенчались, Глэм перестал терзать себя этим занятием и вышел из этого душного помещения, чтобы не создавать лишних шумов, способных разбудить Чеснока, забавно посапывающего и что-то бормочущего себе под нос.
Приятная летняя прохлада тут же окутала его тело, стоило ему только открыть двери трейлера. Ядовитый запах алкоголя и сигаретного дыма сменился на те запахи летней ночи, что приятно щекочут нос при каждом вдохе.
Глэм защелкнул дверь и прислонился к ней спиной, прикрыв глаза и немного улыбнувшись уголками губ. Прохладный воздух стал пощипывать щеки и нос, медленно пробираясь под рубашку и заставляя тело покрываться сначала десятками, а затем и сотнями мурашек.
Вдохнув приятный летний воздух, юноша потер так уставшие за день глаза и отошел от двери своего нового «дома». Медленными шагами он измерял расстояние от прежнего местоположения до обратной стороны трейлера, обходя его по кругу. Дойдя до своей цели, Глэм сел на холодную и влажную от дневного дождя траву, на этот раз снова прислонившись спиной с жестяной конструкции, находящейся рядом с «ключом от банки». Взгляд его устремился ввысь, на стеклянное небо, каким оно бывает после дождя, что умыл его кристальной водой, а после исчез каплями в земле, забрав с собою все облака, не оставив даже маленького воздушного кусочка.
Он долго сидел на сырой земле, время от времени ежась от прохлады. Но в этой прохладе были и свои плюсы: приподняв рукав и освободив запястье от бинтов, Глэм позволил этой прохладе окутать руку, которая так жгла и зудила, напоминая о прошлом. Забыв о проблемах, он прикрыл глаза и наслаждался этим моментом.
— Ты чо не спишь? — послышался рядом голос Чеса. Глэм вздрогнул от неожиданности. Не то чтобы он ни ожидал услышать голос Чеса, скорее неожиданным стало нарушение мертвой тишины, в которой было слышно собственное сердцебиение.
— Могу задать тот же вопрос и тебе, Чеснок, — усмехнулся блондин, так и не открыв глаза.
Но он промолчал.
— Ладно, — вздохнул Глэм и открыл глаза, собираясь вставать. Но как только его веки распахнулись, он увидел перед собой ладонь друга и застыл.
— Ну, сударь, руку давай, — еще ближе подсунув свою кисть в сторону сидящего на земле юноши, Чес изогнул бровь.
Тут же замерзшая и холодная ладонь Глэма легла на теплую протянутую руку помощи. Чес ловким движением помог блондину встать с земли, но после того, как Глэм уже твердо стоял на ногах, он все так же крепко сжимал его ладонь.
— Ты спать не хочешь еще? — спросил сжимающий мертвой хваткой руку юноша. Глэм вопросительно на него посмотрел и отрицательно помотал головой. — Отлично. Постой пока тут.
Чес ушел, оставив блондина стоять в недоумении. Но его мысли отвлекла ноющая боль в руке.
Глэм наклонился к земле, дабы взять бинты, что хоть как-то перетягивали запястье, не давая ранам открываться и кровоточить. Взяв бинт тонкими и бледными пальцами, он аккуратно развернул его и хотел обмотать руку, но услышал шаги. Это был Чес. Он держал гитару, которую он называл «первой любовью», и плед с ранее красивым и интересным узором, теперь испорченным непонятными темными пятнами.
— Чувак, все нормально? — Чес застыл в одном положении, переводя взгляд с лица Глэма на его руку.
— Дьявол! — довольно громко прошептал блондин, взглянув на свою руку, которая начала кровоточить, — Было бы нормально, если бы эти раны зажили поскорее.
Чес подошел к Глэму, попутно положив то, что он держал на землю. Взяв бинт, он стал осторожно перевязывать запястье друга.
Глэм смотрел на его лицо и молчал. Он видел, как тяжело Чесу было видеть эту, как он считал, уродливую руку, что была в синяках, шрамах и новых, ложащихся поверх ранах. Да, пусть он уже не раз видел эти шрамы, но каждый раз смотреть на них было все больнее. Но Чес продолжал, хоть и отводя взгляд и сжимая зубы, он продолжал обматывать бинт вокруг тощей и холодной руки, пока его конец не встретился с началом.
— Хе-хе, я, конечно, не медик, но думаю, что жить будешь, — с некой усмешкой сказал Чес, довольно улыбнувшись.
— Спасибо, Чеснок, — улыбнулся Глэм, опуская рукав рубашки. Он благодарил его не за помощь, а за то, что Чес проявил заботу, казалось бы совсем невесомую, но для блондина это много значило. Он — подросток, которому не знакомы любовь и забота. Единственным его другом был зеленый блокнот, который всегда мог принять в себя всю разъедающую изнутри информацию. Но и тот остался в прежней жизни. Теперь его друг, нет, его семья — Чес.
Глэм неоднократно размышлял над тем, чтобы случилось, если бы он выбрал «семью» в тот день. Очевидно, доктор Ганс исправил бы его дефекты, Густав бы подробно разобрал все содержимое дневника, не оставив на парнишке живого места. Сейчас бы он рыдал в подушку, зажимая раны, а утром снова бы получал на своем теле новые увечья, которые нещадно будет оставлять на нем дорогой отец.
Заводской район — место, где живут недостойные: бродяги, нищие, пьяницы. Ужасное место, не так ли? Но могут ли в ужасном месте быть такие рассветы, когда птицы дают волю голосу; старые псы бурчат из своих конур; еще более старые машины шуршат колесами и пыхтят двигателями, а с крыши трейлера, что находится рядом с «ключом от банки», что стоит между «точилкой» и «бритвой» доносятся ласкающие уши мелодии гитары, создаваемые двумя мальчишками, настолько родными друг другу?
