Малый повзрослел

— Кто-то однажды сказал мне, что звезды — это на самом деле ангелы, выкидывающие свои сигареты, пока Бог не видит. — Ты портишь всю романтику, — Чонин толкнул Чана в плечо, что получилось не очень-то удачно из-за того, что Бан крепко держал его в своих объятиях. Ночной ветер ворошил волосы, приятно пробираясь под одежду, и оба уже не знали, от чего больше покрылись мурашками: от прохладного ветра или от тепла тел, крепко прижимающихся друг к другу. Крис удобно устроил свой подбородок на плече макне и мечтательно прикрыл глаза. — Ты в последнее время слишком подсел на ананасовый сок, — задумчиво произнес Чонин, глядя на огни ночного города. — Да так, наверное, хватит, шутки Лино не дают покоя. — М-м-м, может, не хватит? БанЧан подавился слюнями.

***

Ни единой пошлой мысли, ананасовый сок всего лишь помогал ему успокоить нервы, и сейчас, ожидая, когда же макне закончит с водными процедурами и придет к нему, Бан выпил уже ну очень много, агрессивно кусая трубочку, слыша хлопок двери в комнату. Он боялся. Боялся такого внезапно повзрослевшего макне, в чьих руках была вся власть над вообще-то лидером. Боялся утонуть в нём безвозвратно. Боялся однажды лишиться рассудка от вот такого вот облизывающего красные губки ребенка. Нетерпеливого ребенка, который знает, что его ждали. Ребенка, который с самоуверенной ухмылкой подходит к трясущемуся вообще-то лидеру и усаживается к нему на колени, утыкаясь носом в шею, создавая иллюзию, что он еще ребенок. А Бан ведется. Он обнимает его за талию, нежно поглаживает по спине, показывая свою любовь и заботу о младшем. Уже хочет забыть о тех сказанных в неловкой тишине словах и уложить ребенка спать, но макне, почувствовав движение, кусает его за шею, не оставляя следа, и поднимает голову, пристально глядя глаза в глаза. Крис сглатывает и понимает, что пропал. Пропал надолго и возвращения не ждите, из этого ребенка ему не вынырнуть никогда. Он чувствует к нему самую по-детски невинную любовь, не учитывая того факта, что его ребенок случайно вырос. Чонин целует хёна в губы жадно и начинает ерзать у него на коленях, а БанЧан и не понимает, насколько на самом деле ему это нравится. Ударив рукой по паху, Чонин пользуется моментом выдоха Криса, чтобы проникнуть в его рот острым на слова язычком. О да, это именно его ночь. Бана завораживало то, насколько легко его мальчик менял взгляды: он смотрел на него по-детски невинно из-под опущенной челки, с которой стекали капли, и аромат детского шампуня с клубникой овладевал разумом лидера, который искренне желал верить, что это все розыгрыш и сейчас щечки его Йени зажгутся алым оттенком, он уткнется ему в грудь и, прошептав тихое «Прости», так и заснет, крепко прижимая к себе заботливого лидера, но буквально через несколько секунд АйЭн закусывает губу, и взгляд становится по-лисьему хитрым, что БанЧан теряет последние надежды на невинную ночку. Продолжая дразнить любимого лидера, Ян опускается рядом на пол и раздвигает колени Криса, который закрыл глаза, боясь получить инфаркт инсульт сердечный приступ и все-все-все удары сразу, если увидит такого макне. Расстегнув ремень, Чонин приспускает штаны своего хёна, видя полувставший член, начинает массировать его через белье. БанЧан кусает щеку изнутри, чтобы сразу не начать стонать, потому что это ну слишком. Щека не спасает, когда макне снимает с него фирменные трусы и легонько дует на головку. Судорожные вдохи наполняют комнату, пропахшую невинным развратом, Чонин вылизывает член, играясь рукой с яичками, и его самого начинает потрясывать то ли от возбуждения, то ли от страха неизвестного. Он пробует на вкус головку и убеждается на собственном рте, что ничего страшного и мерзкого нет, когда перед тобой сидит дрожащий от возбуждения любимый человек. Вспоминая сладкие чупа-чупсы, так любимые им, он аккуратно исследует возбужденный орган, с каждой секундой беря все больше и больше. Ян уже было хотел остановиться, почувствовав, как упирается в горле, чуть-чуть не взяв до конца, но Чан непроизвольно дернул бедрами, и ему пришлось взять полностью. Тяжелую игру он затеял, но какую интересную. Отсутствие рвотного рефлекса он заметил у себя еще в детстве, а потому давно хотел попробовать на вкус своего парня, даже не предполагая, какую волну эмоций это у него вызовет. Банчану тяжело, он знает, что Йени тоже не настолько уж и смелый, но как же хочется зарыться руками в его волосы, чтобы быстро и грубо трахнуть в рот. Но он лишь кусает щеку и сжимает руками простынь, позволяя управлять своим состоянием. Тем временем Чонин начинает двигаться и, черт возьми, как же у него во рту жарко и влажно. Он берет только на половину, решив, что больше — слишком неудобно, но компенсирует все, создавая вакуум и надрачивая остальную половину рукой. От таких действий Крис уже не стесняясь стонет, ему хочется материться на всех известных языках мира, но попытки сказать хоть что-то проваливаются, тонут в его практически непрекращающихся стонах. Ресницы дрожат, глаза прикрыты, а рот не закрывается, срывая любой шанс сохранить здравый смысл. Хотя о каком здравом смысле может идти речь, если сейчас он позволяет своему одногруппнику, макне, ребенку в конце-то концов, сидеть у него между ног и отсасывать. Он понимает, что окончательно свихнулся. — Хён, — Чонин не отрывается, он говорит это, прижав языком головку к щеке, — посмотри на меня. «Посмотри на меня и пойми, во что ты превратил невинного ребенка с брекетами на зубах и детской мечтой стать певцом». Чан знает, что пожалеет, если не увидит этого собственными глазами, и смотрит. Смотрит, как его орган равномерно погружается в рот макне, как у того подрагивают ресницы из-под прикрытых глаз, смотрит на маленькие руки, поддерживающие баланс во всем члене, создавая идеальные для Чонина условия. Всё-таки трогая его волосы, Крис кончает с громким, протяжным и жалобным «Йени». Малыш не отрывается, пока не слизывает всю сперму, высасывая даже последние капли, и только потом поднимается, целуя лидера и делясь с ним его же семенем. Он натягивает на лидера белье и снова усаживается к нему на колени, утыкаясь носом в шею, и Бан даже не уверен, а не плод ли это его извращенной фантазии. — С таким тобой я согласен на восемь лет. — Смирись, хён, я уже совершеннолетний, так что не сбежишь, — мычит Чонин куда-то ему в шею, в которой прячет свое всё-таки смущенное лицо, — знаешь, а это правда сладенько было. Сладко-солёно, как печеньки рыбки. Бан давится воздухом. — Стесняюсь спросить, кто тебя научил? — Лино и, — он зевает, — Джисон хёны, — уже совсем засыпая говорит Йени. БанЧан укладывает макне на кровать, накрывает одеялком, целует в лобик и вылетает из комнаты, направляясь к любимым согруппникам. Едва заметив злого несущегося к ним лидера, Минхо прижал Джисона к себе, пряча за своей спиной. — Слышь, Ромео, вы что с моим ребенком сделали? — Да он сам, — начал было Минхо, но был прерван опасливо выглядывающим из-за его спины Ханом. — Спокойно, хён, мы же слышали, что тебе понравилось, так в чём проблема? — Чанни, пошли спать, — неизвестно откуда появившийся макне обвил руками талию, успокаивающе покачивая лидера в своих объятиях, — мне страшно одному. Сделав глубокий вдох, он сосчитал до десяти, бросил на Минсонов взгляд а-ля «вы трупы», закусил губу и пошёл следом за ведущим его в спальню Чонином, который теперь сам, заметив, что Бан совсем потерялся и ничего не соображает, уложил его в кровать, опутал конечностями и накрыл обоих одеялом. — Хён, если тебе так не понравилось, то прости, я могу еще побыть ребенком, — в его голосе слышалось откровенное сожаление и детская обида на самого себя. Сердце лидера сжалось, и он, быстро развернувшись, подмял макне под себя и трепетно поцеловал, нежно посасывая нижнюю губу, извиняясь за свое поведение. — Мне понравилось, — и никак не может перестать целовать, — очень понравилось, и я бы даже, — он закатил глаза, глядя куда-то в сторону, и смущенно улыбнулся, — хотел бы повторить и видеть всё.