Проклятый старый дом

Задняя дверь, мерзко скрипнув, поддалась со второго тычка. Гэвин замер на пороге, вглядываясь в темную кухню, и сзади — с дороги, ближе не рискнули, ссыкуны! — немедленно заулюлюкали. Гэвин, не оборачиваясь, показал им средний палец и шагнул внутрь, прикрыв за собой снова заскрипевшую дверь. Постоял, прислушиваясь к темноте — не шебуршится ли кто в доме, — и только тогда включил зажатый в руке фонарик. Маленький и тусклый кружок света запрыгал по стенам, выхватывая покосившиеся дверцы кухонных шкафчиков и кафельную плитку, но почти не сгущая темноту в остальных местах, и Гэвин лишний раз убедился, что совершенно разумно не стал брать предложенный заботливым Мон-Моном долбанный ручной прожектор — чертова дура весила, наверное, тонну, хотя и светила так, что могла изжарить неосторожного вампира. Возможно. Гэвин не проверял. Опустив луч вниз и подсвечивая пол перед собой, чтобы не вляпаться в чье-нибудь дерьмо, Гэвин медленно двинулся вперед. Торопиться было некуда — по условиям спора ему в любом случае предстояло провести здесь всю ночь, зато наутро эти ссыкуны будут должны ему достаточно денег, чтобы наконец-то сменить пикап матери на что-нибудь не старше его самого в три раза. Гэвин еще никогда не зарабатывал так много денег с такой легкостью — в привидений и проклятия он не верил, местных бродяжек знал почти всех, да и в нос мог в случае чего врезать без сожалений, а перспектива просидеть ночь в доме из школьной страшилки пугала его разве что мучительной скукой — электричества тут, очевидно, не водилось, а старенький смартфон зарядку держал просто отвратительно. Гэвин прошелся по комнатам, разглядывая пустые стены и раскиданные вещи, вывалившиеся из разодранных коробок — бездомных тоже мало что пугало, — и обходя передвинутую как попало мебель, присмотрелся к дивану, но не рискнул пристраивать родную задницу между сомнительных пятен. Ладно если кровь, а то вдруг блевотина?! Дверь в гараж он тоже проигнорировал — делать там было нечего, да и лезть в помещение совсем без окон с его фонариком не хотелось, — и поднялся на второй этаж по негромко поскрипывающим под его шагами ступенькам. Здесь было уже почище, словно большую часть барахла постаскивали вниз, и Гэвин, посветив в обе стороны коридора, без труда добрался до выходящего на улицу окна. Отдернул подранную занавеску, выглянул — трусоватый Мон-Мон торчал аж на другой стороне, а Шейла, наоборот, подошла к самому забору, — помахал рукой с фонариком, но было непохоже, чтобы его заметили. Придурки. Но богатые. Оставив идиотов высматривать его дальше, Гэвин прошелся по этажу. Комнат было всего три, но к одной из дверей кто-то придвинул комод, возиться с которым не хотелось совершенно — Гэвин был более чем уверен, что за дверью не будет ничего ценного или хотя бы интересного, — и он ограничился оставшимися двумя. У первой, ближайшей к лестнице, двери не было вовсе, только петли сиротливо болтались, но продавленный матрас на двуспальной кровати его не слишком вдохновил, и Гэвин прошелся еще дальше, развлекая себя тем, что старался ступать как можно тише. Толкнул неплотно прикрытую дверь и оцепенел. На кровати кто-то сидел. Он успел разглядеть поджатые ноги и две головы, прежде чем пришлось моргнуть и все пропало. Гэвин нервно и коротко рассмеялся — в темном пустом доме звук показался пиздец каким неуместным — и посветил фонариком. Пусто. Вторая кровать — тоже пусто. Больше в комнате прятаться было негде, но Гэвин все равно проверил еще дважды, прежде чем смог с достаточной уверенностью сказать себе, что просто принял за силуэты стремное пятно на обоях, помноженное на богатое воображение и привычку совать нос не в свои дела. Дом на пятой улице мало чем отличался от других домов, если не считать произошедшего в нем пять лет назад жестокого убийства. Гэвину тогда было одиннадцать, он с матерью жил через три дома от того самого и был практически очевидцем всей трагедии. Он хорошо запомнил въехавшую семью — отец, мать и двое с любопытством вертящих одинаковыми головами мальчишек примерно его возраста, — потому что они были больше похожи на картинку из журнала или телевизора, чем на настоящих живых людей. Все такие чистенькие и аккуратненькие (не то чтобы Гэвин был вонючим неряхой, но белой в его гардеробе была только парадная рубашка на вырост, а штаны вечно пестрели прорехами и пятнами от травы): отец в белом поло и светлых брюках, мать в нежно-розовом воздушном платье, оба с широкими улыбками показывающие грузчикам, куда ставить мебель и коробки, то и дело обнимающие друг друга или бегающих по участку с коробочками полегче близнецов. Гэвин со своим отцом-алкоголиком, то ли бросившим их, то ли сдохшим где-то — мать никак не могла определиться, — и впахивающей почти круглосуточно на трех работах матерью смотрел на них из-за забора Петерсонов почти весь день, размышлял о несправедливости в мире, жутко завидовал и мечтал оказаться одним из этих мальчишек. А еще он запомнил, как на следующее утро, в половину шестого лез на растущее рядом с их домом дерево, чтобы посмотреть, как полиция выносит из дома тела его бывших новых соседей. Двое больших носилок и двое маленьких. Позже Гэвин прочитал в газете, что отец семейства сошел с ума и убил жену и двоих детей, после чего выстрелил себе в голову из обреза, и больше уже никогда не хотел оказаться на чьем-то еще месте. Только пришедшей снимать его с дерева по просьбе полицейских матери потом зачем-то сказал, что очень сильно ее любит. А она за каким-то хреном на целых две недели отвезла его к бабке в Фили. Когда Гэвин вернулся, заебанный бабкой по самое не могу, оказалось, что мать продала их старый дом и теперь они должны жить с ее новым хахалем в двух кварталах от пятой улицы. Гэвин сразу решил, что терпеть его не может, но потихоньку оттаял и даже какое-то время раздумывал, не стоит ли сделать мамке приятное и начать называть мудилу Дэйва папой — тот, в конце концов, тайком от матери научил его стрелять и не стремался ходить в школу на родительские дни, сверкая начищенными ботинками и значком, — но ни хрена не успел. Дэвид Рид поймал затылком бандитскую пулю и был похоронен со всеми почестями, оставив Гэвину с матерью медаль в красивой коробочке, дом и фамилию. И страховку, что, пожалуй, было самым полезным, что Дэйв когда-либо делал, и Гэвин был настолько благодарен ему за возможность получить нормальное образование, что даже согласился взять его чертовую фамилию. Таким образом, не было ничего удивительного в том, что ему мерещилась всякая поебень. Успокоившись и выглянув в окно в комнате — шикарный вид на соседский мусор, кстати, — Гэвин пошарился по комнате, надеясь найти что-нибудь интересное, не нашел, забрался на выглядящую поприличнее кровать и уселся ждать рассвета. И сам не заметил, как провалился в сон. Проснулся он от прикосновения к волосам. Запаниковав спросонья, скатился с кровати, но неудачно — приложился локтем так, что аж в глазах потемнело, а когда проморгался, в комнате никого уже не было. Только дверь хлопнула и в коридоре кто-то пробежался, сдавленно хихикая. Не особо раздумывая, Гэвин подхватил выпавший из руки фонарик и выскочил следом, но никого не увидел. На мгновение стало жутко и захотелось немедленно убраться из чертова дома, но триста баксов на дороге все еще не валялись, и Гэвин, стиснув фонарик до хруста пластика, заставил себя вернуться в комнату. Достал телефон, проверил зарядку и время — проспал целых два часа! — и убрал обратно, раздумав звонить Шейле. Если это была она или Марк (Мон-Мон бы не полез в страшный дом даже ради возможности его напугать), то все равно не признается, только поржет, а если нет... тем более незачем звонить. Гэвин не думал, что сможет снова заснуть, и без опаски вернулся на уже пригретое местечко, но долго высидеть не получилось. Время тянулось как резиновое, и, когда Гэвин снова полез его проверять, прошло всего десять минут, хотя по ощущениям — не меньше получаса. Ничегонеделанье просто убивало, хотя обычно у него не было проблем с тем, чтобы сидеть смирно, но взбудораженные нервы и обстановочка накладывали свой отпечаток. Гэвин поерзал еще пару минут и решительно спрыгнул на пол. В коридоре он видел люк на чердак и, даже если это была отвратительная идея, собирался его тоже исследовать. Спустить лестницу оказалось не так-то просто. Пришлось еще раз обшарить комнаты, прежде чем удалось найти снятый и слегка погнутый карниз, который можно было использовать вместо палки, но в результате человеческая смекалка снова победила. Путь был открыт, темный провал в потолке ощерился лохмотьями краски, но темнота пугала Гэвина не больше позавчерашней лапши — противненько, но почему бы и не да? Первая же ступенька натужно затрещала под его весом и ощутимо просела, но выдержала, и Гэвин уверенно пополз выше. Самоуверенность его и подвела, когда третья дощечка с треском сломалась, едва он перенес на нее вес, занеся ногу для следующего шага, а зацепиться за край люка он так и не догадался. Нога резко ухнула вниз, но провалиться Гэвин не успел — что-то дернуло его за шиворот с такой силой, что сорвало с лестницы, и он уже успел представить, как раскроит себе череп о потрепанный паркет, когда неожиданно понял, что больше не падает. Что-то крепко держало его, пока обе ноги не коснулись пола, а после отпустило, дав сползти вниз на подогнувшихся коленках. Так Гэвин их и увидел в первый раз — сидя на полу и шумно хватая ртом воздух от пережитого выброса адреналина и запоздалого страха. Высокие, полупрозрачные, одинаковые — они смотрели на него сверху вниз — правый обеспокоенно, левый с насмешкой — и молчали. Гэвин молчал в ответ, отчего-то не решаясь материться. — Блядь, — все-таки выдал он, когда немая сцена несколько подзатянулась, а истаивать в воздухе его новые знакомые все не торопились, только колыхнулись синхронно в ответ на ругательство. Именно этот момент фонарик выбрал, чтобы окончательно погаснуть. — Да ну блядь же! Запасные батарейки должны были быть в кармане куртки, но — по законам жанра — их там не оказалось, хотя Гэвин точно помнил, что брал парочку перед выходом из дома. Или не точно. Понаблюдав за ним с минуту, правый близнец вдруг опустился на корточки и протянул руку к фонарику — Гэвин немедленно отдернул свою, — потрогал его сначала одним пальцем, потом двумя, затем накрыл всей ладонью, и через несколько секунд фонарик неуверенно моргнул и загорелся снова. Еще тусклее чем раньше, но все же. — Извини, мы не хотели тебя пугать, — виновато произнес он, дождавшись, когда Гэвин перестал пялиться на коварную технику и поднял глаза. Голос звучал поразительно нормально, если не считать небольшого эха. — Я — Коннор, это — Ричард, и мы... — Я знаю, — перебил Гэвин, дал петуха, прокашлялся и повторил еще раз. — Я знаю. Видел вас... ну, тогда. Коннор просиял, а левый — Ричард, блин! — вдруг шагнул вперед и протянул руку. Гэвин с подозрением на нее посмотрел, потом глянул сквозь Ричарда на лестницу с проломленной ступенькой и решительно ее пожал. Ладонь оказалась приятно прохладная, и, несмотря на прозрачность, ощущалась вполне человеческой, а резкий рывок, разом поставивший его на ноги, заставил что-то знакомо трепыхнуться пониже пупка. Гэвину нравились сильные парни. — Мы правда не хотели, — снова сказал тоже вставший Коннор. — Но ты мог серьезно разбиться, если бы упал. Ричард не сказал ничего, растворившись в воздухе, чтобы появиться у Гэвина за спиной и погладить его по вставшим дыбом волосам. — Мягкие, — сообщил он ойкнувшему близнецу, заставив его заметно покраснеть. Отошедший от первого испуга Гэвин почувствовал, что уши начали гореть и у него тоже. — Мы давно не видели людей, — прокомментировал Коннор так, словно это все объясняло, и снова широко улыбнулся. — Хочешь, покажу фокус? Через два часа Гэвин успел посмотреть дохрена фокусов с исчезновением и хождением сквозь стены, показать парочку своих — Ричард принес откуда-то ополовиненную колоду пошлых карт, и оба призрака как пятилетки радовались простеньким уловкам с загаданной картой, — поиграть в шарады и выслушать кучу рассказов о том, как близнецов пугались бомжи и такие же любопытные как сам Гэвин. Общаться с ними было легко — легче, чем с Шейлой и ее шайкой — и чем дальше, тем чаще Гэвин ловил себя на мысли, что охотно поменял бы тех друзей на этих. И сам не понял, зачем спросил: — А вы уйти-то отсюда можете? Близнецы настороженно переглянулись, и Гэвин уже собрался сдать назад и извиниться, если случайно полез на запретную территорию, когда Ричард, тронув Коннора за руку и покачав головой, все-таки ответил. — Мы сможем, — тщательно подбирая слова сказал он. — Но есть вещь, которая удерживает нас в доме. Если ты вынесешь ее отсюда... Гэвин задумчиво посмотрел на свои руки, все еще машинально продолжающие мешать колоду, перевел взгляд на сидящего на пятках с идеально ровной спиной Ричарда, на дергающего его за рукав чем-то встревоженного Коннора... — Да не вопрос, — буркнул он, сам не понимая, отчего опять начали гореть уши. — Если, конечно, вы не хотите на память какой-нибудь шкаф. — Нет, — качнул головой Ричард. — Кое-что поменьше. Рассказанная более тихим близнецом — Коннор упрямо продолжал молчать и вообще ушел дуться в другой угол — история была банальной до ужаса. Собственно, в ужасах Гэвин ее и видел раз дцать с хвостиком. В день приезда в новый дом отец — до того, как сошел с ума, зарезал жену и обоих детей, конечно, — сфотографировал мальчишек на найденный в подвале дома полароид, и именно эта фотография, проявленная и забытая все в том же подвале, теперь не давала им покинуть пределы участка. Звучал этот главный квест настолько просто, что Гэвин моментально почуял подвох, а уж когда перед дверцей в подвал Коннор вдруг схватил его за плечо, так и вовсе понял — жопная чуйка не подвела и на этот раз. — Не ходи, — хватка на плече была крепкая, хрен сбросишь. — Это опасно. Там что-то есть. — А то я не догадался, — буркнул Гэвин, проверяя телефон. 30% зарядки, ненадолго включить фонарик хватит, но задерживаться точно не стоило. — Верстак слева от лестницы, над ним будет фотка, так? — Так, — печально согласился Коннор, отпуская плечо и повисая рядом с Ричардом образцовым изображением скорби. — Будь осторожен. Гэвин ему подмигнул — получилось по-идиотски как-то, двумя глазами, — и рывком распахнул дверь в подвал. Оценил длинную лестницу, уходящую в темноту, щелкнул клавишей, включая подсветку, и начал уверенно спускаться. Страшно не было. Темнота его не пугала, но скрадывала звуки и кривлялась на периферии зрения, норовя обмануть или запутать. Идти, не слыша собственных шагов, было странно, и Гэвин понял, что лестница закончилась, только когда вместо новой ступеньки нащупал ногой пол. Посветил по сторонам, разыскивая проход среди старой мебели. Фотография висела именно там, где близнецы сказали, точно над верстаком, рядом с фотографией женщины в розовом платье. Полароид был тут же, но воспользоваться им точно ни у кого бы больше не вышло — последняя карточка, очевидно, с отцом, намертво застряла в принтере, а дергать за нее Гэвин все же не решился. В основном потому, что уж больно сильно захотелось. Вместо этого он содрал со стены нужную фотку... За спиной с грохотом осыпалась горка каких-то банок. Гэвин вздрогнул, обернулся рывком, замельтешил фонариком на телефоне по стенам, но не увидел ничего странного — все тот же хлам — и медленно пошел к выходу, сжимая в моментом вспотевшей ладони фотку. В спину дохнуло чем-то вонючим, обожгло дыханием между лопаток. — Не оборачивайся, — сказал Коннор справа. — Не беги, — добавил Ричард слева. Оборачиваться Гэвин не собирался и сам, а вот идти до лестницы, не прибавляя шаг, оказалось чертовски сложно. Он не слышал ничего необычного, кроме упавших банок, и не заметил ничего странного, но все равно просто знал — за спиной у него что-то есть. Гэвин не собирался выяснять, что именно. Он успел добраться почти до середины лестницы, когда телефон неожиданно пискнул, оповещая о последних пяти процентах, и Гэвин жопой почуял, что, если он все еще будет в подвале, когда тот окончательно вырубится, ему хана. И побежал. Телефон умер точно в момент, когда он выскочил из подвала, со всей дури захлопнув за собой дверь и на всякий случай подперев ее всем собой. Сердце колотилось как бешеное, грозясь выскочить через горло, но изрядно помявшаяся фотка все еще была в руке. Гэвин выдохнул — не хватало еще обронить ее, пока прыгал через последние ступеньки, — сделал шаг в сторону кухни и едва не оглох от истошного вопля в оба уха: — БЕГИ!!! В спину пихнули сразу четыре руки, и Гэвин сорвался с места. Дверь подвала с грохотом впечаталась ручкой в стену, когда он пробегал через гостиную, прыгая через кучи мусора и молясь богу, маме и, чем черт не шутит, папе, чтобы ни обо что не споткнуться. На комнату его удачи еще хватило, но в кухне кеды все-таки заскользили, и он со всего размаху врезался в оставленную приоткрытой дверь, окончательно ее захлопывая. Дернул за ручку — не поддалась, обернулся, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом, не увидел ничего, хотя раньше вполне мог различить очертания предметов в гостиной, и со всей дури налег на дверь плечом. Что-то хрустнуло, Гэвин отскочил и ударил еще раз, и еще, пока на третьем ударе плечо не обожгло болью и хлипкая дверь не прогнулась, вывалившись вместе с ним на задний двор. Не вставая и не обращая внимания на занозы и разодранное о проломленную доску плечо, Гэвин на четвереньках дополз до забора, поскользнулся на мокрой траве, чуть не рухнув мордой в грязь, обернулся еще раз... Его никто не преследовал. Дом стоял, зияя вышибленной дверью, но в проеме были хорошо видны и кухня, и проход в гостиную, уже подсвеченную нежными предрассветными сумерками. Его телефон лежал в шаге от порога, поблескивая красненьким диодом закончившейся зарядки, казалось — всего-то подойти и протянуть руку, но Гэвин не дожил бы до своих шестнадцати, если бы был таким идиотом. — На хер иди, — прошептал он в сторону дома, и ему показалось или огонек замигал чаще? Он надеялся, что показалось. — На. Хер. Телефон мигнул последний раз и окончательно умер, и Гэвин медленно, держась за штакетины, поднял себя на ноги. Отряхнул от пыли безнадежно изгвазданные джинсы и несколько минут тупо смотрел на подмокшее от росы мятое фото двух пацанов в одинаковых футболках с Бэтменом, прежде чем оглядеться и осторожно позвать: — Коннор? Ричард? — нет ответа. — Эй, вы тут? Тишина. Гэвин на секунду зажмурился так, что стало больно, сунул фотку в карман и пошел вдоль забора навстречу бегущей к нему по улице Шейле. В конце концов, триста баксов — это триста баксов.