Совсем немного

Стайлз — человек, далёкий от веры настолько, что Галилей, нарушавший своими теориями священный уклад, рядом с ним кажется богословом, несущим глас божий в массы. Чтобы вы понимали, Стилински даже Пасху не празднуют с тех пор, как Стайлз подрос достаточно, чтобы крашенные куриные яйца перестали приводить его в восторг. Только вот с недавнего времени Стайлз буквально одержим Сыном Божьим. Не Иисусом конкретно, а человеком, похожим на него так, что благоговейное восхищение само собой наполняет душу. Сходство даже не столько внешнее, хотя и оно, определенно, присутствует, сколько в чертах характера и поступках: готовность принять на себя чужую боль, пугающее умение прощать и способность жертвовать собой без колебаний — это ли не повод для восхищения и причисления к лику святых? Стайлз смотрит на израненного Дерека и глотает всхлип жалости и возглас восхищения. Хейл стоит на коленях, из его ран сочится кровь, лицо изможденное, но взгляд… Взгляд пронзительно чистый и спокойный. Он бы мог умереть там, в этом подвале, среди пыльных книг и мелкого мусора, но не дал бы погибнуть другим. Он бы мог убить Бойда и Кору парой ударов, но даже пальцем их не тронул, терпеливо снося удары и принимая боль, как должное. У Стайлза сердце кровью обливается, но он восхищён до глубины души. Его пальцы дрожат, когда он несмело касается дерекова плеча, потому что даже сейчас Хейл может оттолкнуть и закрыться, но ничего подобного не происходит, так что Стилински подходит ближе, чтобы дать опору, если она понадобится. Дерек тяжело вздыхает и прислоняется всем телом к Стайлзу. Даже человек, не обладающий никакой суперсилой, может услышать бешеный ритм, который отстукивает слабое, переполненное чувствами сердце Стайлза. С этого момента как-то повелось, что, получив очередную рану, с которой даже оборотническая регенерация справляется едва-едва, Дерек приходит к Стайлзу. Обычно он молча укладывается на кровать, стараясь несильно запачкать кровью всё вокруг, и через какое-то время засыпает. А Стилински промывает его раны и молча любуется. Дерек выглядит моложе и спокойнее, когда спит. Его темные волосы обрамляют высокий лоб, создавая иллюзию полной безмятежности, острые скулы росчерками выдаются на благородном лице. У Стайлза дух перехватывает. Так, наверное, ощущается вознесение господне. Очень редко, когда Хейлу слишком больно, он подзывает Стайлза к себе, чтобы тот дал улечься на свои колени. Тонкие юркие пальцы перебирают его волосы и дарят ощущение защиты, а Дерек жмется ближе и начинает рассказывать истории из своего прошлого или настоящего, а если сил не хватает даже на слова, он просит Стайлза что-нибудь рассказать и внимательно слушает. Такие случаи для Стилински самые тревожные и одновременно счастливые, потому что Дерек не уходит, даже когда все заживает. Он остаётся на поздний ужин или на слишком ранний завтрак, может весь следующий день провести с семьёй Стилински или только с одним из них. Это что-то вроде традиции, разбивающей Стайлзу сердце и вызывающей радость. Такие качели заставляют сходить с ума от коктейля чувств. Стабильно только одно: когда волку плохо, он ищет своего человека. Стайлз же задыхается от восхищения, вызывающего неловкость, возбуждения и полного благоговения. У него потеют ладони, стоит только Дереку появиться рядом, зрачки расширяются, как у наркомана, даже от невинных прикосновений, а губы пересыхают от невероятного количества пошлых мыслей, проносящихся в сознании почти беспрерывной чередой. Это похоже на одержимость или фанатизм — сложно выбрать одно из двух, но Стайлз и не пытается. Он просто старается устоять на бренной земле, по которой каким-то чудом ступает ещё и Дерек Хейл. — Ты — как Иисус, — шепчет однажды Стилински, прижавшемуся к его коленям Дереку. Он уверен: тот унял боль настолько, что сон смог к нему прийти, так что наклоняется и запечатлевает лёгкий поцелуй на его лбу. — Дай мне пару часов, и я заставлю тебя грязно богохульствовать, — выдыхает Дерек и притягивает руку Стайлза к своим губам. Может, Дерек для Стайлза — Иисус Христос, но Стайлз для Дерека — сам Господь.