Тьма наших сердец

Вода гремит в ушах. Заливает глаза, проникает в лёгкие, вытесняя драгоценный воздух. Каждая волна бьёт с такой силой, что напрочь выбивает оставшийся дух. — …Эй… Голодная свора все быстрее настигает, гнилое дыхание собачьих пастей обдает шею, в которую хотят впиться их кривые зубы. — …Очнись!.. Истерический смех, которому некогда можно было доверять собственную жизнь забивает голову, вонзаясь в душу, как сотня острые игл. — …Открой глаза!.. Боль распространяется, словно яд. Медленно, неумолимо расползается по обессиленному телу. Он будто едкий токсин, въедающийся в каждую клетку, несущий неизбежную погибель. — …Я не дам тебе умереть!... Казалось, сквозь пелену нависшей смерти, сквозь ее бесконечно крепкие объятия протягивается нить спасения, надежды. Такая тонкая, такая хрупкая. — …Не дам!.. Этот бархатный, некогда спокойный голос, сейчас переполненный тревогой, как гром в ясном небе, прорезает туман в голове, принося новую вспышку боли. Тело пробила крупная дрожь, разум пронзил ужас. Угасшее сердце запылало желанием жить. Глаза Инка распахнулись, а из глотки вырвался хриплый стон. Оглядевшись, он понял, что больше нет потока, уносящего его в преисполненные кошмарами края Мрака. — Все в порядке. — прошептал кто-то, и на голову Художника легла черная кисть с желтыми и красными фалангами пальцев. Необъяснимое тепло этой руки будто вытягивало из остывшего тела холод. Но и тепло оно не дарило. Такое ощущение, что с каждой секундой, проведенной тут, он терял кусочек себя. — Что случилось?.. — тихо просипел Инк, подняв мутный взор на спасителя. Эррор. Хотя, Художник не удивлен. — Ты поборол свои страхи. — сообщил тот, убрав свою руку с его черепа. — И ты чуть не утонул. — добавил чёрный скелет, встретив взгляд Инка своими непроницаемыми глазами. — Спасибо, — растерянно пробурчал тот, привстав с колен Эррора. Его все ещё мутило. Подступившая тошнота застряла в глотке, никак не отступая. В голове будто завелся рой пчел. Гудело, болело. А уши, кажется, и вовсе заложило. — Но у тебя остался ещё один страх. — мрачно добавил Ошибка, и встал на ноги, за Инком. Последний пошатнулся, и было упал обратно на пол, но его схватил чернокостный, прижав обессиленное тело к себе. — Инк. — вздохнул он, посмотрев на его страдальчески скорченное лицо.  — Мне нехорошо… — невнятно промолвил тот, а тяжёлые веки, уже не слушая разум, опустились, погружая его во тьму. Перед глазами замелькают образы. Они сменяются настолько быстро, что чётких контуров уже не заметишь. От них невозможно избавиться. Куда не посмотри, пролетают размытые цвета. — … Нет… Голоса. Откуда не возьмись, послышались голоса. «Ужасно!» — твердили они. «Отвратительно» — говорили они. — …Только не снова… И эти голоса. их становилось больше. Все больше осуждений, все больше критики, все больше оскорблений. Уже не и расслышишь отдельные слова. — …Проснись!.. Ропот снатовиться все громче. Эти цвета ускорилась настолько, что и вовсе потеряли какой-либо цвет. В глазах побелело, а тело расслабилось. Он очнулся в объятиях Эррора. — Только посмотри, да тут же деревья кривые. — послышалось Художнику со стороны. Он вздрогнул, обернулся. Выставка? Именно. Они были на выставке, и там имелись картины Инка. — И трава какая-то грубая. — добавил кто-то другой, смотря на раскрашенных холст. Серое с желтыми тонами небо, со скупыми облаками. Нижнюю половину ткани ровно посередине разрезает ручеек. Жёлтые, красные листья летают в небе, сорванные с дерева потоком воздуха. Какие-то из них упали на землю, какие-то в воду. Сухая, мертвая трава устилает холодную осеннюю почву. Картина воистину прекрасная, но каждый, кто проходил мимо неё, обливал ее все большими замечаниями. Инк отстранился от Эррора и робко подошёл к своему творчеству, а в глазах промелькнула сильная боль. Будто каждое брошенное слово находило своё место на картине, каждый сделанный мах кистью казался ошибочным. — Почему я вообще пришел на эту выставку.? — дрожащим голосом прошептал Инк и закрыл лицо руками, стерев подступающие слезы. — Вот он, настоящий шедевр! — довольно проговорил кто-то, а когда Художник обернулся, то увидел, как невысокая женщина с широкой улыбкой на все лицо указывает на чёрно-белую картину перед собой. Абстракт. Красиво, завораживающе, нет слов. И всё-таки, у Инка оно вызывало ни единой положительной эмоции. Что-то до ужаса неприятное кололо сердце, при виде чужой работы. Работы, которую оценили по достоинству. — Чем моя хуже?.. — шептал он себе, сжимая одежду на своих плечах. «Всем» — отвечал голос в голове. Инк отчётливо его слышал. Самовнушение. Закрыл глаза, он позволил своим глазам пустить пару слез. Горький, соленых слез. Обида плотной стеной возвысилась в груди, перекрывая путь подступающему воздуху. — Небо слишком тусклое. — эти люди не унимались. — Трава слишком жёлтая. — все больше и больше слов вырвались из их ртов. Все больше и больше злобы, ярости в них было. — И ты называешь себя художником! — эти слова словно острые ножи полосовали сердце Инка. — Ребёнок и то лучше рисует! Он уже не мог слышать. — Ужас! Все голоса смешались воедино. — Позор! Они кружат внутри головы. — Кошмар! Они повторяются. — Ужас! Словно эхо, что никогда не прекратится. — Позор… — Кошмар… — Прекратите… — взмолился Инк. — Прошу, перестаньте… — Ужас. — Позор… — Не надо… — Он не хотел унижаться больше. — Я не буду больше рисовать. молю, остановитесь… — Хватит! — громкий крик все прекратил. Эррор, который буквально трясся от ярости, опустился на пол перед Инком и крепко его обнял. Слезы его лились, как из ручья. И сколько бы Ошибка не пытался их стереть, по мокрым следам на щеках то и дело скатывались капельки. Инк скукожился, сгорбился, дрожал. — Я рядом. — только и смог выдавить Эррор, прижав его к себе. — Я рядом.