Take me (to church)

Ничего, кроме грязи и запаха горелой плоти. Того самого, что врезается в нос и дурманит своим кисло-пряным, тошнотворным ароматом. Ничего кроме лицемерия и радостных рож вокруг: здания и те сострадательнее смотрят на догорающие тела. Колокола сухо констатируют: ушли из этого мира двое, и своей очереди ждёт ещё один. На лице праздной толпы ликующие улыбки, а убийцы возвышаются над ними и праведно крестят: да очистятся ваши души, да не погрязнут в грехе, да пусть же ладан пропитает ваши одежды и волосы, чтобы вас не стошнило на площади перед их ликом, грязных свиней, пришедших поглазеть на костры. Среди цветов ликования и праведности он чувствовал, как на его шее затягивается удавка. — Вам, право, не стоило тратить бинты на меня, — Сальери привстает на локтях, но от резкой боли морщится, прикладывает ладонь к животу. — Скажите хотя бы, как вас зовут? — Вольфганг. — Юноша сочувствующе улыбается и немного надавливает рукой на чужую грудь, чтобы раненый снова лёг. — Вольфганг… Спасибо. Он несмело поднимает взгляд на человека, нечеловечески прекрасного для этого мира. Лёгкая улыбка не оставляет сомнений в его превосходстве; взгляд золотых глаз, слишком холодный для солнца, но обжигающий своим презрением, заставляет что-то сжиматься внутри. До тошноты и потери рассудка от недостатка кислорода. — Антонио, — Моцарт приподнимает брови в немом вопросе, когда инквизитор берет его руку в свои. Антонио сжимает ладонь трепетно, аккуратно поглаживая костяшки большим пальцем и размазывая по коже капли нечаянно пролитого вина. Антонио целует эти пальцы, проходясь языком по подушечкам и слизывая кровь с незаживающих ран. Вольфганг смотрит на мужчину, а потом его нежная улыбка перерастает в оскал. И Антонио готов подставить свою шею и душу этим острым зубам. Инквизитор не смотрит ему в глаза, потому что собственные застлала пелена. Но в мыслях все ещё видит ясно, как никогда. Тонкие пальцы, оставляющие на его теле синяки и кровоподтёки. Аккуратные запястья, что он никогда не сможет обхватить — только целовать, слизывая кровь с незаживающих стигмат. Эту шею, что так безбожно носит кресты, позволяя им душить себя только ради веселья. Вольфганг должен быть холодным, но он до одури горячий. Грудь к груди, рука к руке — Сальери кажется, что чужое сердце бьётся в его рёбрах. Они переплетают пальцы и Антонио касается губами чужой шеи. И кровь, что он чувствует на языке, слаще вина. Инквизитор склоняет голову, когда на погребальный костёр бросают факел. И есть надежда, что начавшийся так неожиданно ветер потушит пламя. Но этого не происходит. Сальери опускается на колени и смотрит в глаза, как преданный пёс ожидая малейшего приказа. Целует бедро и ведёт языком вверх, слизывая пот, кровь и вино, что юноша так бесстыдно льёт на себя в желании заставить Антонио захлебнуться. Вольфганг берёт чужое лицо и оставляет на и без того испачканной коже разводы. «Используй меня», читается в глазах, хотя отблески свечи диктуют лишь «Спаси меня». «Уничтожь меня,» — шепчут губы опустившегося грешника, и бог снисходит до поцелуя, отрезая мученику всякий путь назад. Благословенный поцелуй, словно он вкусил амброзии, приправленной ядом любви. Он не может удержаться и смотрит, когда огонь касается чужих ног. Железный вкус приливает ко рту, а горло закладывает, когда понимает, что приговорённый глядит прямо на него. «Почему этот демон не кричит?» — шепчутся за спиной. Но разве демоны кричат… Вольфганг тянет за волосы и давит на поясницу. Антонио прогибается, руками и коленями упираясь в твердый обшарпанный пол. Антонио прогибается под божеством и его поцелуями, стремится запомнить каждый, хотя потерял самого себя как только переступил порог этого дома. И кричит, срывая голос, когда поцелуи прекращаются, а его Вольфганг хочет взять больше. Инквизитор сжимает в руках рукоятку топора. Инквизитор сглатывает слюну и делает короткий шаг вперёд.  — Монстр! Вольфганг смеётся. Он не держит запутавшегося мужчину, но он чувствует, как невидимые цепи сжимают его тело и как желудок выворачивает наружу от одной мысли чтобы уйти. Ему кажется, что на него смотрят все и каждый, но чувствует только взгляд золотых глаз, но внемлет только этой усмешке. Антонио дрожит. Отбежав от злосчастной хижины на который километр, он падает на колени прямо на землю. На его ладонях грех и сажа, он обнимает себя этими черными руками, пытаясь согреться и заткнуть дыру в груди, что разрывает его пополам. «Ты вернёшься,» — сказал Вольфганг ему напоследок. И Антонио не может сдержать рыданий, льдом застывающих на его щеках. Инквизитор ступает на горящий костёр, сено и ветки, не успевшие превратиться в пепел, ломаются под ним. Он погрязает в этом, но поднимается выше, выше, пока не упирается в какое-то бревно и не становится на него. Инквизитор заглядывает приговорённому в глаза, все так же по щенячьи-преданно. И робко улыбается, когда посеребрённые цепи падают вниз.