Сборная солянка

— Давай! Ну же! Жир затрещал особенно сильно и маленькими жгучими каплями разлетелся во все стороны, стоило только мясу опуститься на сковороду, сукровица, смешанная с водой, зашкварчала и слегка вспенилась, прежде чем осесть. Крышка тут же плотно прижалась к краям посуды; Баки тяжело сглотнул: будь он хоть трижды суперсолдатом, но пока на его лице нет железной маски (а он надеется, что её никогда не будет), открывать крышку раскаленной сковороды и попадать под брызги масла страшно. Быстрым движением он закидывает под крышку зубчики чеснока, веточки тимьяна и размарина и снова её закрывает. Ничего. После вина, угроза ожога пропадёт окончательно. — Чем так вкусно пахнет? Стив подпирает могучим плечом дверной косяк, старательно делая вид, что не топал только что как слон, чтобы подать сигнал о своем приближении. Никто, хоть раз побывавший на тайной операции, не будет ходить так громко, но внезапные появления чреваты торчащими из жизненно важных органов ножами, поэтому с некоторых пор Роджерс ходит довольно громко. Все ходят громко. Это одновременно мило и раздражающе, потому что Баки нестабильный параноик, но не конченный псих, слетающий с катушек от малейшего шороха, именно благодаря всеобщей осторожности и ясному пониманию, что до здоровой психики ещё годы психотерапии. Баки всем благодарен — молча, но очень сильно. — Говядиной, — он улыбается, поворачивая к Стиву голову. — Картошкой. Возможно, ты чувствуешь копчёную рыбу, не уверен, как теперь работает твой нос. Здоровый Стив всё ещё в новинку: они не успели как следует проверить, насколько теперь далек Роджерс от всего того, чем страдал в детстве, во время войны, потому что было откровенно не до того. Простуда, дефтирия, слепота и сифилис, по уверениям врачей, ему больше не грозили, и Роджерс дальше спрашивать не стал, но Баки помнит, что он слабо различал запахи, ничего не чувствовал большими пальцами на руках, и его ноги вечно были ледяными, а такими мелочами доктора не должны были интересоваться. И пусть сейчас Стив проверен Щ.И.Т. ом от и до, Барнс уверен, что раз они схалтурили при проверке на адекватность (адекватные без парашюта с самолёта не прыгают), то и тут могли упустить из вида пару мелочей. — Ты заморочился, да? — Роджерс краснеет. Да, он заморочился и горд этим. В его дырявой памяти сложно найти воспоминание, которое было бы целым до конца: почти каждое пострадало в той или иной мере, но сочельник тридцать девятого Баки будет помнить всю жизнь. На ёлке почти не было шариков, но зато она была просто огромной и немного касалась макушкой потолка, чем приводила в восторг Стива и самого Баки, пахла так, что хвойный аромат разносился по всем комнатам, и была самой настоящей красавицей. Продавец затребовал пятнадцать долларов, и Баки даже не стал торговаться, потому что она стоила своих денег. Гирлянду он прикупил ещё за два доллара, чтобы совсем уж обрадовать Стива. В конце концов, с каждой получки он откладывал на Рождество, чтобы ни в чем себе не отказывать хотя бы в этот праздник. Мать дала ему с собой несколько музыкальных пластинок, рыбный и сладкий пироги, заранее купленный кусок свиной лопатки и четкие наставления по приготовлению. Они сами никогда не шиковали, но устроить праздник для Стива, тем более после похорон миссис Роджерс, стало всеобщей задачей, особенно, когда засранец отказался от приглашения, смущённо объяснив, что денег на подарки нет. Баки помнит, как торчал у плиты, а потом ночью прятал шоколад в носок, и никому не отдаст это воспоминание. Разве что создаст ещё одно — похожее, но более радостное. Поэтому ёлка в его гостиной неприлично большая, стол он накроет едой, которую приготовил сам, а играть в эту ночь будут только самые рождественские песни и никак иначе. — Я будто снова в тот вечер попал, — Стив обводит рукой всё видимое ему пространство. — Я подкопил деньжат, продал пару иллюстраций почти перед самым праздником и даже смог купить вам подарки и к столу ухватил сыр у Райса — помнишь, он считался деликатесом, и хотя этот старый еврей брал в три дорога, все думали, что оно того стоит. Я возвращался с Брайтона и всё ещё размышлял, стоило ли взять книши или пастрому, когда увидел свет в окнах и тебя в фартуке. Ты выглядел ужасно нелепо. Просто смехотворно. Но это было лучшим Рождество за всю мою жизнь. — Моим тоже, — Баки сжимает ручку сковородки, потому что ещё чуть-чуть и он бросится обнимать Стива, а в этом столетии они по какой-то абсолютно глупой причине не обнимаются. — Знаешь, что было лучшей частью того дня? Он даёт себе передышку — переворачивает мясо, скрывая глубокий вдох за шипением масла и паром, вырвавшимся из-под крышки, потому что признаться сейчас сродни прыжку в ледяную воду: страшно так, что в животе всё поджимается и глаза закрываются сами собой. Упадешь в воду, и не факт, что выплывешь. — Что? — Стив почему-то облизывает губы. Баки не знает, зачем отмечает это, но теперь прикипает к нижней части лица Роджерса взглядом. — Твой пьяный поцелуй, после которого ты уснул, а я не спал до утра и собирался с силами, чтобы поцеловать тебя за завтраком. Но утром ты не помнил ничегошеньки, и я струсил. Стив улыбается, но его щеки медленно покрываются красными пятнами, и Баки не хочет отрываться от этого зрелища, чтобы посмотреть ему в глаза. Ему хочется смотреть только на эту улыбку, чтобы вовремя заметить, когда губы сердито подожмутся и успеть подготовиться к тому, что ему не понравится. В конце концов, Стив мог "забыть" намеренно и вовсе не обрадоваться от того, что Баки помнит такое. Но Стив продолжает улыбаться, пока подходит ближе и слегка резковатым движением поправляет свитер перед тем, как наклониться к Баки и поцеловать его совсем, как тогда. Лёгкое и сухое, едва заметное прикосновение к губам, от которого у обоих сбивается дыхание и сердце подскакивает почти к самому горлу. — Обещаю сегодня ничего не забыть. И это Рождество становится ещё более волшебным, чем ночь тридцать девятого.