i can't control you, i don't know you well

Рука Омы дрожит, когда он берет толстую доску, и шлёпает ею себя по руке, чтобы контролировать эмоции. Он никогда не чувствовал себя так глупо раньше; девять человек погибли, и он до сих пор не понял всего этого. Конечно, он ближе, чем кто-либо другой - он ненавидит их за бесполезный позитив и их невежество, - но он никогда не видел что-либо кроме черного и белого. Либо он побеждает вдохновителя и доказывает, что он достоин, либо он умирает; ему больше ничего не осталось в этом мире. Этот мир; этот фальшивый мир. Он знает, что фотовспышка, скорее всего, ложь - он эксперт в этом вопросе, и нет никакого способа, которым что-то могло бы специально заставить всю группу коллективно вернуть память, если память уже не была каким-то образом внедрена в свет; продлевая это, он может предположить, что сами огни содержат ложь, которая питает эту игру на убийство. Если он бы поделился своими выводами с группой, то тогда потерпел бы неудачу. С существованием, построенным на лжи настолько крепко, что он и сам не уверен, что скрывается под толстыми слоями, он не может поделиться тем, что он знает, с людьми, которых так легко можно прочесть. Тогда он не будет стоить ничего, он не будет иметь ничего; если он не может в одиночку остановить убийственную игру, он может также позволить им всем умереть, в том числе и самому себе. Он пишет «заслуживающий доверия» под фотографией Сайхары на своей доске, а затем бросает ручку через всю комнату. Странно думать о Сайхаре - он не может понять его. Первоначально он думал, что детективы лёгкие для понимания; движимые справедливостью, умные, самостоятельные. Но Сайхара ... отличается. Конечно, его чувство справедливости пронизывает классные суды, но он был готов лгать, чтобы защитить Акамацу, даже если это означало отправить остальных на смерть. Он умный, дико умный, но он эмоциональный; Ома подозревает, что причина, по которой он этого еще не понял, заключается в том, что он хочет противостоять тому, что ложь - основа этого мира. А что касается «самостоятельности»... он видел Сайхару, и он не был бы ничем без Акамацу, но будет ли он ничем и без Момоты? Сайхара слишком доверяет и так легко формирует узы - он в игре, где доверие убивает человека. Хотя, на короткий момент, Ома может успокоиться. Держа знания в своих мыслях, он легко шагает из своей комнаты, зная, что уже давно началось ночное время - он точно знает, куда идет, но не знает почему. Половина его надеется, что он наткнется на Монокуму, который заставит его так или иначе споткнуться; подобно тому, как его существование в этой игре является частью чего-то большего, где он, наконец, уже не может быть пешкой и подвергает свой разум проверке. И он знает, он знает, что это не любовь - этого просто не может быть. Это не может быть что-то прекрасное, только не когда он участвует в этом; он всю свою жизнь знал, что всё, к чему он прикасается, искажается, и если он не может этого изменить, он, по крайней мере, научился с этим мириться. Но с Сайхарой ​​он, кажется, не может поколебать мысль, что в другой жизни всё могло бы быть прекрасным - мир бы был наполнен сладкой ложью, и они были бы очарованы иллюзией подлинного счастья. Ома качает головой; он знает, что никто не может быть искренне счастлив вокруг него. Просто он такой, насколько он знает, каким он всегда был. Он думает о DICE и о том, как быть лидером придавало ему смысла жизни, но теперь все прошло, как и все хорошее. Иногда он хочет жить один, навсегда, с садом, полным трав и шкафом с таблетками, чтобы чувствовать себя хорошо, но потом он вспоминает, что ему не суждено ничего подлинного или прекрасного; если он действительно не хочет окутать себя глупой ложью, он должен признать, что никто никогда не захочет быть рядом с ним. Хотя, наверное, это для их же блага. Возможно, когда убийственная игра закончится, то он останется здесь после этого - все они могли бы уйти, продолжить свою жизнь, и один Ома остался бы неподвижным, гниющим с сорняками и разбитыми окнами лабораторий талантов. Теперь он думает о талантах и ​​о том, как он не уверен, действительно ли кто-то из них является подлинным. В его разуме что-то есть - что-то неясное - чего он не может достичь, как память утопленника, говорящего ему, что это место построено на гораздо большем количестве ложностей, чем он когда-либо будет. В некотором смысле, эта убийственная игра достигла замечательных высот, но он устал притворяться, что ему нравится. Иногда он просто хочет, чтобы кто-то был честен с ним. Но быть честным разрушило бы его планы, и было бы по-настоящему эгоистично с его стороны расставлять приоритеты над своими человеческими потребностями над жизнями всех присутствующих. По правде говоря - слово, которое он не часто использует - Ома даже не уверен, что он полностью человек. Тем не менее, когда он подходит к двери Сайхары, он стучит с целью. Он лжет самому себе, говоря себе, что знает, зачем он здесь, что у него, по крайней мере, есть причина беспокоить Сайхару в такой поздний час. Дверь открывается. — О-ома? — Это я! — Что ты здесь делаешь? — О, — говорит Ома, отмечая про себя «вот, дерьмо», — просто хотел тебя увидеть! — Это ложь, — говорит Сайхара, протирая сонные из-за сна глаза. Ома смеется. — Нишиши. Ты знаешь меня, тааак хорошо. Ладно, ладно... я могу войти? — Ты собираешься сказать что-то, что меня действительно волнует? Если бы Ома не построил по крайней мере пять разных фронтов над своей настоящей личностью, он бы заплакал. — Да, — ответил он. — Хорошо, — отвечает Сайхара и впускает Ому в свою комнату. Осматривая свое окружение, Ома обнаруживает, насколько сильно отличаются их комнаты. У Сайхары грязно, но это не имеет значения; он вздрогнул при мысли о том, что Сайхара увидит его собственную комнату, бестактную и ужасную - возможно, сам Ома был бы более подходящим на роль детектива. Но он не хочет отрицать талант Сайхары, он просто хочет, чтобы он говорил. Вот и все - просто продолжай говорить. Он глотает свою вину, свою гордость, свою муку. — Итак, — начинает Ома, — я хотел сыграть в игру с моим любимым Сайхарой-чаном! — А-а, игра? Ома, мне достаточно твоих игр, я… — О нет, она хорошая! Только... за услугу. — И зачем мне это делать? — недоумевает Сайхара. — Потому что, — горько смеется Ома, — я знаю кое-что, что, я уверен, ты тоже хотел бы знать. — Зачем ты это делаешь? Что ты хочешь получить от меня взамен? Ома думает «твою любовь», но отталкивает в сторону такие безрассудные мысли. — Ну, Сайхара, любовь моя, — говорит он, насмешливым голосом; предавая его настоящие эмоции… — возможно, я просто хочу закончить эту убийственную игру так же, как и ты. — Чушь собачья. Тебе точно что-то нужно. — Тогда спроси меня – вот как это работает. Я тебя кое о чем спрашиваю, ты отвечаешь честно, а потом ты спрашиваешь меня о чём хочешь! — И ты ответишь честно? — Я лжец, а не обманщик. — Хорошо. — О-о-о-о, — тянет Ома, — ты начинаешь. — Ох, — делает паузу Сайхара, — ты знаешь, кто является вдохновителем? — Нет! Мой ход. Ты любил Акамацу? — Ч-что? Ты не можешь спросить это! — Нечестно, Сайхара-ча-а-ан, — надулся Ома, — мы не говорили, что что-то запрещено. — Ну... это так. — Да ладно! Я обещаю, у меня есть информация, что поможет тебе. Просто ответь на мой вопрос. — Хорошо, — вздыхает Сайхара, побежденный, — я думаю… я думаю, что это так. Позволь мне узнать – что ты получаешь, заставляя меня страдать? Ома холодеет. Сайхара думает, что он заставляет его страдать? Эта мысль охватывает его сердце холодными липкими руками, прижимая его к рёбрам и заставляя задыхаться. Невыразимое давление, давящее на все его тело. — Это твой вопрос? Я думаю, — говорит он, игнорируя то, как ужасно он себя чувствует, — что мне не нравится заставлять тебя страдать как такового, я просто хочу проявить в тебе лучшее. Как... ты видишь... ты зияшь стрессом. Я здесь, чтобы дать тебе такой толчок. — Я бы предпочел, чтобы ты этого не делал, — говорит Шуичи, невозмутимо. — Мой вопрос, — говорит Ома, — это... что ты будешь делать, если Момота умрет? — Ч-что? Ома, ты не... ты что-то планируешь? — Ты не можешь задать мне вопрос! Ты должен для начала ответить. Боже... ты ужасен в этой игре, Сайхара-чан. — О, да, верно. Я был бы опустошен, если бы он погиб. Он много значит для меня, особенно после... ну, ты понимаешь. Ты планируешь сделать ему больно? — Нет! Я имею в виду, у меня есть планы, и он может пострадать, вы все можете, но это не моя конечная цель. Снова моя очередь, — смеется Ома. — Подожди, я не задал свой вопрос. — Ага, ты только что спросил меня, не собираюсь ли я навредить Момоте. — Это был не… ох, что угодно. Просто покончим с этим. — Сайхара-ча-а-ан, — скулит Ома, — неинтересно играть, если мой оппонент не заинтересован в этом! В любом случае, я хочу знать, почему ты все еще играешь в эту игру со мной? — Потому что я хочу знать, что ты знаешь. Об убийственной игре, вдохновителе.. обо всем этом. И, несколько я тебе не доверяю... я знаю, что ты умный. — Мне скучно, — говорит Ома, — давай поиграем в другую игру. — Подожди, это не справедливо! Мне так и не удалось задать последний вопрос. — Поздно! Я хочу сыграть что-то новое. — Если ты собираешься намеренно всё путать, — проговаривает Сайхара с лёгким разочарованием, — тогда просто оставь меня в покое. Ома поддельно рыдает; его истинные эмоции легче скрыть, если он выдвигает фальшь. Поистине, он ненавидит себя - этого трудно не делать, когда всё, что он хочет, это закончить игру убийства и помочь Сайхаре, и возможность сделать обе эти вещи практически представилась ему на золотом блюде. Он мог рассказать Сайхаре все, что он знает, и позволить ему проработать остальное своим острым умом, но он этого не сделает - он этого не сделает, потому что тогда он будет честен, и более того, Сайхара не будет больше нуждаться в нем. Если бы он дал Сайхаре кусочки головоломки, в которых он нуждался, тогда сам Ома стал бы бесполезным; он знает, что до тех пор, пока он знает тайную информацию, Сайхара по-прежнему будет странным образом нуждаться в нем. И он не хочет отпускать это. — Сайхара, — говорит он, — у меня действительно есть информация! — Тогда просто скажи мне. Знаешь, твоя жизнь тоже втянута в это и в любой момент может оборваться? — Меня не волнует моя жизнь, — говорит Ома, игнорируя, сколько своей истинной сущности раскрывает этим заявлением, - но я хочу разрушить убийственную игру. Итак, вот идея - я даю тебе задание, и если ты сможешь выполнить его, я расскажу тебе важную информацию! — Я не замешан в одной из твоих маленьких схем, Ома. Я видел, что ты сделал с Ирумой и Гокухарой. Я не хочу иметь с этим ничего общего. — Ничего подобного! На самом деле, ты ранил меня, Сайхара-чан, - Ома игнорирует чувство, что его грудь, как будто его только что порезали, — я просто хочу предложить тебе сделку. — Сделка? — Ага, сделка. Если ты возьмёшь меня за руку, я расскажу тебе кое-что об убийственной игре, что ты еще не знал. — О, э-э, — тянет Сайхара, — я думаю, я мог бы сделать это. Он мягко переплетает пальцы рук с пальцами Омы, и сердце последнего на мгновение останавливается. Впервые в режиме реального времени он позволяет себе взглянуть на Сайхару - он одет в шорты и белую футболку большого размера, его волосы торчат во всех направлениях, но эта прядь на макушке по-прежнему ровная, как и всегда. Несмотря на то, что они немного поговорили, Сайхара все еще выглядит уставшим - Ома полагает, что убийственная игра и тяжесть классных судов на его плечах достаются ему. Стараясь не краснеть, он смотрит на руку Сайхары, держась за свою ладонь, его мягкая ладонь слегка прижимается к руке Оумы; он отчаянно сопротивляется желанию усилить хватку и никогда больше не отпускать. — О… ты действительно сделал это, — наигранно говорит Ома, — поздравляю, Сайхара! Я не думал, что у тебя есть яйца. — Это просто рука, — отвечает Сайхара, — это ничего не значит. Итак, когда у тебя есть то, что ты хочешь, теперь скажи мне, что ты знаешь. Точно так же, иллюзия разрушается. — Хорошо, — говорит Ома, ругаясь, что он не может поддерживать свое безразличное поведение, — ну... огни воспоминаний, вероятно, не точны. — Какие? — Это все, что я тебе говорю, — ухмыляется Ома, — тебе нужно будет сделать что-то ещё, если ты хочешь узнать больше. — О-о, верно. Ладно. — Итак, поцелуй меня в щёчку, Сайхара-чан! Я хочу увидеть, что же Акамацу так сильно любила в тебе. - Я... никогда не целовал ее, Ома. — Но ты хотел! И она, вероятно, тоже хотела тебя поцеловать, так что продолжай - или, может быть, ты не хочешь знать информацию, которая может спасти нас всех? — Н-нет, я… я хочу знать. Не смейся надо мной. Я никогда не делал этого раньше. Когда Сайхара приближается к нему, Ома замечает, что он не отпустил его руку. Он позволяет себе на секунду подумать, что Сайхара наслаждается этим, и он настолько захвачен этой мыслью, что едва не упускает Сайхару, касающегося губами его щеки; почти. В тот момент, когда губы Сайхары соприкасаются, разум Омы взрывается - он никогда не чувствовал ничего подобного раньше; как будто он практически чувствует, как его стены рушатся, и он полон противоречивых эмоций. Он не уверен, ненавидеть или любить чувства, которые Сайхара вызывает в нем. Когда Сайхара отстраняется после поцелуя, Ома думает, что он просто распадается; он только надеется, что сможет восстановить себя в нечто более связное. — Ну, — говорит он, игнорируя свои чувства; в конце концов, он пообещал Сайхаре информацию: — Тебе не кажется странным, что одна вспышка может вызвать у всех нас потерянную память? Это было бы возможно только в том случае, если бы сами воспоминания были, по крайней мере, немного заключены в фонари. И если это так, то, безусловно, возможно, что вдохновитель мог внедрить любой сценарий в воспоминание, и мы увидим это как память. Мы могли бы помнить ложь и думать о ней как о правде. — О-о, — говорит Сайхара, — это… имеет смысл. — У меня остался последний факт, о котором я могу рассказать, — говорит Ома, — поэтому я боюсь, что наша маленькая игра закончится после этого. Но в ответ я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал. — Сделал что? — Я не собираюсь говорить, что конкретно я хочу, чтобы ты сделал. Я собираюсь рассказать тебе информацию в первую очередь. После этого ты можешь либо выгнать меня из своей комнаты, либо сделать что-нибудь, что угодно; выбор за тобой. — Л-ладно. Расскажи мне тогда. Ома притягивает Сайхару к себе так близко, что их носы почти соприкасаются. Он смотрит слишком долго в глаза Сайхары, отчаянно пытаясь понять, что за чувство скрывается в них; если бы он только мог понять, были ли его чувства взаимными, он чувствовал бы себя намного более спокойно. — Что ж, — говорит он, отводя глаза от взгляда прямо на Сайхару, — если фотовспышка не соответствует действительности, это означает, что вдохновитель может контролировать все, что мы думаем. Насколько мы знаем, есть люди, которые смотрят на нас. Убийственная игра - это не весело, если нет аудитории. — Мы… за нами следят? — Это определенно возможно, — говорит Ома, — и это все, что я хотел сказать! Я сейчас уйду. Если... Прежде чем он закончил это предложение, Сайхара притягивает его к себе и целует. Будь то оплата за информацию или что-то более подлинное, Ома не знает - более того, ему все равно, потому что Сайхара целует его, и ему трудно поверить, что он раньше этого не делал, особенно когда Сайхара точно знает, как двигать губами, чтобы Ома практически таял в нем дальше. Интуитивно, Ома обнимает Сайхару и не отстраняется; он никогда не хочет отстраняться. Но Сайхара делает это, в конце концов. Они отстраняются друг от друга. — Э-это было... хорошо? — Да, — говорит Ома, сосредотачивая всю энергию в своем уме на том, чтобы не заикаться и не краснеть, - это было… хорошо. — В самом деле? — Это ложь. — Конечно, — говорит Сайхара и тянет Ому к двери, запирая ее так, что они оба находятся на разных сторонах нематериального барьера; дверь не единственное, что больше не позволяет им держаться друг за друга. Когда он идет назад, Ома на мгновение прислоняется к стене. Он нежно проводит пальцами по губам, представляя, что Сайхара целует его еще раз. Он просто не может понять этого Сайхару.