конфетный запах

У Канкуро в карманах конфеты: карамельки, застревающие в зубах и выдирающие жёлтые пломбы с корнями. Киба знает, чувствует и слышит — что-что, а обоняние его никогда не подводило. (обаяние — другое дело) — Сладкое любишь? — скалится. — Я бы не совал свой нос в чужие дела. Канкуро ходит, ссутулившись в три погибели — сказывается работа в мастерской. Кукольник рассказывал как-то между делом, что та находится под самой крышей и из её окна открывается вид на затерянный в песках город с узкими улочками и глиняными лабиринтами рынков. В той комнате всегда пахнет деревом и смолой — у Канкуро руки впитали этот запах: не отмоется и не выветрится, — губы Кибы теперь отдают тем же самым (без какой-либо причины). На день рождения (на самом деле, тремя неделями позже) Канкуро оставляет ему аккуратно вырезанную из дуба фигурку Акамару — та болтает акрилово-белой головой, как глупый болванчик, туда-сюда — и у Кибы, по натуре действительно последнего болвана, что-то щёлкает в районе грудной клетки и продолжает щёлкать день за днём. В ответ Инузука при первой же возможности подкидывает (как шпион какой-то) кукольнику коробку конфет, которую чудом выторговал на дальней и слишком долгой миссии у застывшего моря. Вкус солёной карамели после чешется на языке до самой Конохи — от Канкуро в ту ночь пахнет знакомо-сладким и красками. Со временем всё становится то ли сложнее, то ли проще. Киба, всегда с недоверием относившийся к чужакам, вдруг становится мягче, как растопленный и спаянный сахар на солнце. Канкуро — всегда серьёзный и осторожный — начинает улыбаться при встрече и продолжает приносить фигурки из дерева. Реже — что-то из керамики: всегда аккуратно раскрашенное и покрытое тонким слоем прозрачного лака. Киба ставит эти подарки повыше и даже полку новую прибивает над кроватью, чтобы Акамару или кто-нибудь другой из неугомонной стаи (например, сам Инузука) не снёс их ненароком. Даже приучает себя вытирать пыль раз в неделю (от Канкуро никогда не пахло землёй). У них находится неожиданно много тем для разговоров (удивительно, но не на уровне «привет» и «пока»), и Киба даже показывает своё самое любимое секретное место в поселении: заброшенное тренировочное поле в двух километрах от жилых кварталов, где всегда тихо и пахнет лесом, свободой. Киба ещё зачем-то рассказывает, что отец приводил их сюда с Ханной в детстве, прежде чем бросить их на произвол судьбы, и замолкает, понимая, что взболтнул лишнего. Канкуро же только неумело, но уверенно чешет Акамару за ухом, а после рассказывает, как его отец потратил пять лет жизни на попытки убить Гаару. Разговор вдруг затягивается на всю ночь, а утром Канкуро уже бредёт к воротам. Киба суёт ему в руки свёрток с карамелью на прощание и вдруг понимает, что всех их коротких встреч уже недостаточно. К щелчку в грудной клетке добавляется глухой раскат грома в области затылка. — Ты же рисуешь, да? — догадывается Киба, когда судьба их сталкивает снова на один крохотный день. — От тебя иногда пахнет другими красками, но ты их не используешь для кукол... я... я запомнил. — Ага, фантики от твоих конфет разукрашиваю, — лениво бросает Канкуро. Они стоят в самом углу комнаты посреди собрания, и Киба гладит мизинцем ребро его ладони. — Покажешь? Инузука рос в мире, где нет места прекрасному (ну, кроме Хинаты Хьюга, разумеется). Всю жизнь рисование для него было лишь мазнёй по бумаге с безвкусной рамкой из дерева, но сейчас ему действительно интересно. Узнать, почувствовать и увидеть. — Может, позже. Через несколько дней после возвращения домой и бесконечных скитаний по округам с мелкими бытовыми миссиями (серьёзно, Киба и на побегушках?) у него на подоконнике появляется письмо с размашистым акварельным рисунком. Вглядевшись, Инузука узнаёт собственный силуэт со спины. Проводя пальцами по плотной бумаге, он чувствует, как вся эта бессмысленная мазня с запахом воды и кисло-сладких жвачек приобретает важное, сокровенное и тайное значение. Почему-то решение написать письмо в ответ кажется самым верным. Киба никогда не был особо хорош в словах и рассказах, но одно предложение сменяется другим и весточка на пару минут выходит до смешного личной. Инузука даже с собой не может быть таким откровенным, как с этим — чужим — кукольником из пустыни. В конце Киба не придумывает ничего лучше, чем вложить в свёрток конфету, умело украденную с общего стола. От Канкуро пахнет кофе и карамелью: — Ты же знаешь, что у нас ничего не выйдет? — у Инузуки вместо огорода полигон, и никакие камни ему не страшны. — Знаю, — пожимает плечами. Его письма, распечатанные и оставшиеся без ответа, лежат на ровной столешнице, как приговор. — Но уже слишком поздно. От Кибы пахнет Канкуро.