Темнее всего перед рассветом

Когда брат Мерринг приехал в Гавань, Клэр Фарлонг было что-то около восьми или девяти; впервые его увидев, она почти испугалась. Он был очень, очень высоким — и с глазами такого глубокого сине-серого оттенка, который может быть лишь у благословленных морем уроженцев Уотердипа. Конечно, ни о чем таком Клэр тогда не думала — она лишь пряталась за спиной Дэйгана, который с видимым облегчением передавал Меррингу обязанности деревенского лекаря, и старалась пониже обдернуть подол зеленого платьица, из которого начала вырастать месяц назад. — Как тебя зовут? — вдруг спросил он тогда, присев на корточки, и Клэр отступила на шаг. Она побаивалась незнакомцев. — Ее зовут Кларис, — ответил за нее Дэйган и сухо добавил: — Она не очень умна для своих лет. В этот миг из-за заволокших небо туч выступило утреннее солнце, вызолотившее светло-русые волосы брата Мерринга; Клэр показалось, будто вокруг его головы блеснул венец. А глаза его были почему-то грустными. Брат Мерринг служил Латандеру — Лорду Рассвета; Клэр, которая не умела до этого сложить «м» и «а», даже выучилась читать, сдружившись с соседской девочкой Эми, такой же сиротой, как и она сама. Впрочем, заядлой читательницей Клэр так и не стала — куда больше ей нравилось бродить по лесу, собирая съедобные и лечебные травы. Ее маленьких знаний хватало для того, чтобы вылечить простуду и заживить неглубокие раны — но Клэр хотелось большего. Так она однажды появилась на пороге храма Латандера — чисто выметенного и пахнущего благовониями — отчаянно стыдясь и поцарапанных ладоней, и вымазанных в земле туфель, и серого платья, слишком мешковатого для ее тонкой фигуры. Ретта Старлинг хотела сшить для нее несколько новых — но Клэр отказалась. Она была Фарлонг — а Фарлонги не принимают милостыню. — Можно мне каких-нибудь церковных книг? — Клэр судорожно комкала в руках пояс от платья. Она все еще боялась чужих — ее просто никто не учил по-другому. — Можно, — сказал Мерринг. И улыбнулся. И навсегда перестал быть чужим. Месяцы шли за месяцами, сплетаясь в годы. Клэр прилежно учила догмы Владыки Утра и помогала Меррингу поддерживать порядок в храме, а он взамен учил ее врачеванию и травничеству. Так она постигала науку целительства; когда ей удалось вылечить умирающего от чумки кота Эми, Клэр впервые в жизни расплакалась от радости. Позже, оглядываясь назад, Клэр говорила себе, что счастливее времени она не знала — молитвы на рассвете, смешанные с песнями жаворонков и пропитанные густым ароматом сирени, навсегда остались в ее памяти. А в шестнадцать лет она поняла, что Мерринг вовсе не стар. Ему, пожалуй, не было и тридцати; сделав это открытие, Клэр тут же перешла к другому. Мерринг не только не был стар. Мерринг был гораздо красивее любого из парней Гавани — а еще гораздо умнее, добрее, сильнее... Когда Клэр поняла, что влюбилась, было слишком поздно вытаскивать эту занозу — она крепко засела в сердце: хочешь — не вытянешь. Это было как смешанный с медом яд; Клэр вдруг остро осознала, насколько она отличается от прочих селянок. Ничуть не менее, а может, даже и более красивая, чем они, Клэр в своих старых платьях и без единого ожерелья смотрелась, как серая синица среди ярко рдеющих снегирей; что стоили ее большие серые глаза и волосы цвета старого золота — против разноцветных нарядов и громких голосов? Клэр вколотила занозу поглубже и спрятала боль. Ей не впервой, в конце концов. Так она думала, уходя из Западной Гавани на рассвете и унося с собой лишь знак Латандера и серебряную занозу — все, что было действительно ее. Она ни с кем не прощалась. ...Когда леди Кларис вернулась в Гавань, Гавани больше не было. Над разрушенными, будто гигантской злой рукой разбитыми домами курился ядовитый дым, а под ними лежали тела — изрезанные, изгрызенные, изрубленные; сдерживая тошноту, Клэр шла, больше всего боясь среди серых перекошенных лиц найти лицо Дэйгана. И Мерринга. Если бы... тогда бы все на свете навечно потеряло бы смысл — и Крепость, и проклятая война, и ее чертово предназначение, которого она не просила, не просила... Но она их не нашла. Клэр вознесла заупокойную молитву за всех, кого знала, пожелав им найти вечный приют в своем родном плане — и вернулась в Крепость. А на рассвете пришел он. Мерринг. Разглядев в толпе беженцев у ворот его лицо, Клэр вначале застыла. Он был бледен, но вполне определенно жив; осунувшееся заострившееся лицо все так же источало спокойствие. Наверно, много кто дошел сюда и не умер благодаря ему... — Кларис, — сказал он, и это прозвучало, как мягкий шум прибоя, как шелест листьев под порывом свежего ветра, как переливы самой чудной песни. Над их головами тонко разливалась ранняя и зябкая осенняя заря — всего лишь бледно-розовая полоса на востоке синеющего неба; однако скоро эта полоса вспыхнет алым огнем, предвещая начало нового дня. — Я так рада, что ты жив, — сказала Клэр, и эти дурацкие, пресные, чопорные слова не скрыли, да и не могли скрыть ее неудержимого, как горный поток, порыва. Темнее всего перед рассветом — так учил свою паству Латандер. Теперь Клэр знала это точно.