Собака

В своем искупительном послевоенном странствии Саске однажды оказался в Стране Земли. Тогда он следовал пути брата, членом Организации прошедшего по пяти великим странам, из необходимости через прикосновение к его миру навеки закрыть этот этап своей жизни. Ощущение нового начала настигало его после боя с Наруто особенно часто — иначе чем еще можно объяснить то, что он на несколько месяцев поселился на окраине гражданского мира, никому там не известный. В пригороде он встретил немолодую уже женщину по имени Нана — защитил однажды от четверых ублюдков, задиравших ей подол на постоялом дворе. В благодарность за спасение она пригласила его к себе домой, и так он впервые узнал, что такое плотская любовь. Это было ни хорошо, ни плохо, это тоже было необходимостью: странной попыткой стать причастным к тому, что зовется нормальным. Позже он осознал, что хотел посредством близости вернуть давно утраченное ощущение тепла. Нана звала его «хинадори», но молчала, ни о чем не спрашивая — ни про руку, ни про закрытый от простых людей повязкой глаз, — поэтому он позволял. Она была темноволоса и еще по-молодому гибка. Как-то раз она сказала Саске, что он похож на ее погибшего на последней войне шестнадцатилетнего сына. «Он что, был шиноби?» — еле слышно переспросил тогда Саске. Нана только улыбнулась с теплой грустью: «Не таким, как ты, Хинадори». После этого он ушел, чтобы никогда больше туда не вернуться. Саске встречал много людей в своем странствии, и время текло медленнее и быстрее одновременно. Странное чувство сопричастности. Время — начинало нестись с бешеной скоростью, дни проглатывали друг друга, когда он проводил их с Наруто: тот срывался из Деревни, точно смерч, едва только становился нужен. Говорил, что не может позволить Саске быть самым крутым в мире, но на самом деле — Саске знал, и Наруто знал — просто скучал. Всегда было его мало. За два года путешествия Саске ни разу не встретил ничего, что было бы похоже на его друга и брата по судьбе — никого. Он знал, понимал умом: Наруто не единственный, — но его разрушенную, засыпанную пеплом душу упрямо притягивало к просторной, полной прозрачного воздуха и солнечного света душе Наруто. В девятнадцать Саске вновь начал работать с Орочимару. Теплая и одинокая, странная женщина по имени Нана поселила в его сердце потребность, имя которой выяснить вот так сходу было не так уж просто. Но когда Саске узнал о том, что Наруто женится в Листе, всё стало предельно ясным и прозрачным. Он понял, что следует смотреть вовне, и взгляд его встретился с глазами человека — единственного, пожалуй, помимо Наруто (к которому категории того рода были не применимы, потому что он не вписывался в любые категории), кто всё еще резонировал в Саске со словом «семья». Семья. Потребность тепла. Желание найти то, что привяжет. В конце концов, пустой осенний покой — после нервных бешеных зим, тревожных весен и томительного, иссушающего лета. Саске напоминал женщине из страны Земли ее сына, которого она потеряла, а она ему — хоть и боялся себе в этом признаться — напоминала мать; ты похожа на человека, сказал Саске, который способен выдержать мой характер. Ты небезразлична мне, как товарищ и старый друг, и я не буду лгать о том, что меня не влечет к твоему телу. Твоя преданность отзывается во мне. Ты согласна? Сакура сказала — да. *** Саске не очень хорошо помнил первые месяцы после войны, потому что его почти всё время держали под стражей или же под внимательным присмотром представителей Альянса. Он помнил какой-то горячечный шепот Наруто, чье бледное лицо выступало из полумрака по ту сторону прутьев, и ощущение плотных полукружий повязки — Наруто просил АНБУ снимать ее, когда приходил, но после его ухода она возвращалась Саске на глаза. «Я не забыл», — говорил Наруто, улыбаясь, и оплетал прутья пальцами сохранившейся руки. «Что ты не забыл?» «О своей мечте. Я покажу тебе Деревню — не ту, которая сделала тебе больно. Ту, которую люблю». Саске смотрел ему в глаза, чистые, упрямые и ласковые, пытаясь найти там горечь и боль — но сдавался, проигрывал перед слабостью. Переставал искать. Не хотел знать. Он хотел сказать ему: оно отболит, Наруто, отболит — но молчал, потому что Наруто прекрасно слышал это без всяких слов. Поэтому в день амнистии Наруто пришел за ним и сразу повел в горы; Саске еще до «возвращения» успел увидеть перемены в Скрытом Листе, не так давно подчистую сметенном Пейном и восстанавливающемся доныне, но сейчас то ли закат был тому виной, то ли молчание Наруто, то ли прилив свежего горного воздуха в легкие, привыкшие уже к пыльной затхлости каморки под стражей. Он мог смотреть глазами Наруто. «Ты точно решил?» — спокойно спросил, наконец, Наруто. Он говорил о завтрашнем дне, о первом дне странствия Саске. Вернуть, чтобы отпустить. «Я хочу этого». Он мог смотреть глазами Наруто — и, видят все демоны этого мира, одно это стоило того, чтобы вернуться в Лист когда-нибудь. *** Сакура избавлялась от бремени очень тихо, как настоящая куноичи, под бдительным присмотром Карин, и сосредоточенное молчание, как назло, в этот день пустых коридоров подземной лаборатории было прервано только судорожным воплем родившегося ребенка. Саске верил и не верил. Карин позвала его взглянуть на дочь, но Саске не смог себя заставить. Он зашел позже, потому что мать его ребенка не заснула бы, не увидев его. Он испытывал странную, незнакомую благодарность, какую не испытывал прежде, пожалуй, ни к кому. Похожую на светлую печаль. «Я люблю тебя», — сказала Сакура. Саске глотнул точно разодранным горлом и криво улыбнулся. Страшась и исподволь желая, он заставил себя подойти к новорожденной — всего пару дней спустя. Он ожидал чего угодно: или усиления страха, или тяжести в сердце, или укола нежности, или даже брезгливости при виде ребенка — его ребенка — но он не почувствовал вообще ничего. Он взял ее одной рукой, прижав к груди, и с полминуты глядел в маленькое, аккуратное и сосредоточенно-хмурое лицо. Девочка не проснулась. «Как ты себя чувствуешь?» — спросил он у Сакуры через неделю. «Уже хорошо». «Думаю, нам стоит вернуться в Лист, — сказал Саске, глядя за ее плечо. — Предлагаю отправиться в ближайшее время». «Но моя работа... и твоя...» «Мы провели здесь уже достаточно времени, чтобы отчитаться перед Шестым. К тому же, мне не нравится, как Орочимару приглядывается к ней», — солгал Саске. И Сакура, подумав, согласилась. *** Саске шел по тому месту, где когда-то находился ныне разрушенный квартал Учих, продираясь через валежник и кустарники, усыпанные мелкими цветами. Он собирался просто опечатать развалины подземного храма и навеки заточить под волнами травы злосчастный священный камень Мудреца Шести Путей; за день до того по его просьбе оттуда вынесли все свитки, и хокаге обещал обеспечить им высочайший уровень защиты. Саске двигался спокойным шагом, иногда убирая препятствия с пути, но шаг запнулся о невидимое, когда взгляд натолкнулся на небольшой естественный курган, насыпанный чуть поодаль от самого храма. Там был поставлен совсем другой камень — соединенные белой лентой три куная очевидно обозначали его как мемориал. На шлифованной внешней стороне проглядывалось выцарапанное изречение на память погибшим и пребывающим в чистом мире, а на земле рядом лежали уже высохшие цветы. Кто это сделал — Наруто, Какаши? Кому еще в Селении не плевать. Саске сел рядом: он никогда не испытывал пиетета перед мертвыми — но в этот раз очнулся только через час, с неприязнью ощутив, как затекает тело. Губы пытались произнести нужное, единственное слово. Прощай. И — здравствуй. Сараде, этому ребенку, уже минуло три месяца, и в темных блестящих глазах мелькал порой призрак осознанности. Длинные-длинные ресницы. Как хорошо, что именно дочь, думал Саске. Вернувшись из разрушенного квартала в квартиру, где они теперь жили втроем, Саске дал себе клятву: не сожалеть. Он уже не понимал — ребенок получился случайно, потому что так бывает, если не уследить за собой, и поэтому он (привязался) женился и в конечном итоге вернулся сюда — «домой», или же он с самого начала в глубине души хотел, чтобы появился хоть кто-то, и только ради этого инициировал связь с Сакурой. И дни потекли очень медленно. Саске уходил на миссии, но всё это казалось ненастоящим — точно в любой момент он мог распахнуть глаза и осознать себя лежащим в жаркой, удушающей, пропитанной потом постели. Он не ходил на миссии, чтобы возвращаться в Деревню, он ходил туда, чтобы не потеряться в тяжелой и ленивой последовательности дней. Само понятие «миссия» в новом мире ставилось под сомнение, потому что через сотни и тысячи заданий контрапунктом и нервом текла идея о создании Альянса государств, действующего на постоянной основе. Прошло всего полгода, но Саске казалось — он находится здесь, в Листе, уже лет пять. А Наруто верил, что больше никто ни с кем не будет воевать. Точно верил — Саске хорошо знал его. (ты понимаешь, что тогда это станет нашим с тобой концом?) Нет — всё было не так. Саске не сомневался в Наруто и знал, что делать дальше. И Наруто знал. Они не говорили об этом — о том, что Саске лучше не оставаться здесь, в Листе, потому что это приводит к ненормальной концентрации силы в одной Деревне. Они говорили о каких-то мелочах, о миссиях, о сути хокаге — как они оба понимают ее, — спорили об экономике и геополитике и продолжали работать с Какаши над планом последовательного развития малых стран, которые всё еще сотрясало от террористических акций. А иногда приходили друг к другу в гости, как старые друзья, со своими детьми — чаще к Наруто приходили Саске с Сакурой и Сарадой, потому что у того был большой дом и очень уютная жена. Наруто выглядел как человек, которому, выдернув из постели, неожиданно устроили шумное поздравление с днем рождения: он захлебывался словами, шутками и смехом, восхищенно смотрел то на Хинату, то на сына, бестолково хватаясь за них, кружил Сакуру и Сараду на руках, а под конец вечера тащил Саске на прогулку — и только там выдыхал. Саске улыбался. «Я так точно свихнусь», — пожаловался Наруто однажды; точнее, не захотел удержать при себе. «Это твоя семья», — осторожно заметил Саске и ощутил под ногами ненадежные сваи: странно было говорить с ним о таких вещах теперь. Наруто ответил долгим задумчивым взглядом. «Слишком сразу, — пробормотал он. — И со всех сторон». Он не договорил, потому что не вполне понимал сам, но любовь и растерянность переполняли его, лились через край, как солнечная ртуть. Можно ли запереть ветер в четырех стенах? Любовь. Саске знал, что это такое; даже сейчас — знал. Он любил Наруто не так, как когда-то любил Итачи или родителей, но иных слов подобрать не выходило. Совсем другая любовь сочилась от Сакуры, а порой — при взгляде на дочь, на Сараду — сердце стискивало железной перчаткой. Саске смотрел, как Наруто любит своего сына, и, наверное, это служило чем-то вроде усилителя сигнала. Наруто был тем, кто собрал его из осколков когда-то. И — через него — Саске... «Ты больше не хочешь меня?» — спросила Сакура. Саске удивленно посмотрел на нее, стоящую в кухонном проеме: милую, слегка растрепанную, с блестящими внимательными глазами. Она недавно уложила дочь спать и теперь растерянно прижималась плечом к косяку. Из головы вылетело. Так говорить не хотелось, поэтому он сказал, что не знает. Сакура ответила «понятно» и ушла спать. Саске ощутил укол вины, но ничего не мог поделать. Он не выбирал себя и с большой охотой отдал бы Сакуре всё, что имел: любовь в нормальном понимании человеческих отношений, заботу и нежность, страсть — но он ничего не имел. Не получалось научиться. Способность любить — тонкий механизм, но, как и любой механизм, подвержен поломкам. Сарада уже ходила — даже бегала по квартире — и называла его «па». Серьезность первых месяцев куда-то улетучилась, она много смеялась, пытаясь выразить эмоции, которые испытывала ко всему на свете. Однажды Саске пил на кухне — Сакура была на ночном дежурстве в больнице — что-то не слишком крепкое, и дочь пришла, уже покачиваясь от усталости, и потянула его за пустой рукав. Саске отодвинул стакан и посадил ее себе на колени. Девочка подняла круглое смешное лицо и моргнула своими бездонно-черными глазами. Саске перевел дыхание и убрал с ее лба волосы. — Я... — начал он, и на горле вдруг сомкнулись крепкие ремни. Саске поморщился. — Сарада... Она засмеялась, услышав свое имя, и неловко ударила его ладонью по щеке. «Я всегда буду любить тебя». Тот — столько лет назад уже, кажется, прошла целая вечность — раз был последним, когда он пытался сказать в ответ на произнесенные слова: я люблю тебя. Тоже. *** Почему-то именно новость о том, что Наруто станет отцом во второй раз, поставила точку. Очертила мелом на школьной доске в Академии границу для решения тактической задачки, и Саске ощутил: пора. Днем он поговорил с Какаши, особенно упирая на то, что только способности его левого глаза, пожалуй, приближены к способностям давнего врага. — Меня всё мучил вопрос, — говорил Саске, разглядывая свитки за стеклом в его кабинете, — который задавал Мадара перед тем, как его поглотила чакра Божественного древа. Не знаю, помнишь ли ты: он спрашивал «для чего?» Для чего Кагуе нужна целая армия белых Зецу? — И ты хочешь это узнать. Саске кивнул. — У меня есть идеи. И есть ресурсы. Я буду кооперироваться с Орочимару — он довольно много занимается клонированием в последние годы, пусть основной интерес его и далек от замыслов Кагуи. Более того, — он развернулся и спокойно посмотрел Шестому прямо в глаза, — баланс сил. Наруто останется здесь, а я, как мне и следует, отправлюсь в неизведанные края. Какаши кивнул, сказав, что ему надо обдумать; Саске знал, что он согласится. Саске лгал и не лгал: не лгал больше, чем лгал — иными словами, в том пути, который он избрал для себя, обнаружился еще и удобный повод для того, чтобы сбежать из дома. Дом этот не стал для него «домом» — никогда не станет. А семья не была «семьей». Саске возвращался в квартиру коротким и прямым путем, почти не глядя по сторонам и не обращая внимания на людей, но всё равно прощался с ними. Ведь они так делают — нормальные. — Я знаю, — сказала Сакура. Стоя к нему спиной, она быстро резала овощи для ужина. — Я знала, что это случится, рано или поздно. Ты просто не можешь быть здесь, потому что... Я это... понимаю. Ты... — Не надо плакать, Сакура, — то ли предупредил, то ли попросил он. — Я не... — она обернулась и улыбнулась — почти с естественной легкостью; а впрочем, откуда он мог знать, лжет она или нет? — Мы справимся. — Знаю. Я это ценю. — Ты должен работать, да. Спасать мир. Да, я понимаю, — пробормотала Сакура, рассеянно щурясь и вытирая руки маленьким полотенцем. У нее было грустное лицо, но он уже давно не считал ее жалкой. Саске никогда не спасал мир и не собирался это делать; причины и мотивы его решений лежали в другой плоскости, но в этот раз солгать — пусть даже лишь ответной улыбкой — получилось совсем просто. — Спасибо, — сказал он, не вполне понимая, за что именно благодарит. — Мне жаль, что я не стала для тебя... Тем... — Да, Сакура, мне тоже. Его дочь не спала: она валялась в кроватке, внимательно разглядывая собственные задранные выше головы ноги — и обернулась к нему такая надутая и серьезная, будто могла что-то понимать. Саске опустился на пол, присел на колени, и несколько минут просто разглядывал Сараду, пока онемевшие губы не вытолкнули «прости». Он даже не мог пообещать, что когда-нибудь она поймет. Потому что ей — перед ней — лгать он не хотел. За окном зажглись первые вечерние фонари. Сарада отвернулась без особого интереса. Саске ступал тихо и неторопливо, как тень — или как змея в шепчущей ночи. На лбу выступила испарина, и отчего-то было тяжело идти быстро, хоть он ни разу за прошедшие месяцы не мог сказать себе, что полюбил эту Деревню, этот дом или эту семью. Он не хотел тревожить покой еще одного человека, последнего, почти уже сомневаясь в необходимости прощания — и это тоже было тяжело, потому что увидеть его он на самом деле хотел. Но Наруто уже ждал его, вися на одном из столбов — в паре кварталов от собственного дома. С легким шелестом спрыгнул вниз, заметив его приближение — или почувствовав его из-за сонастроенности чакры. — Эй. Наруто усмехнулся и, всунув руки в карманы, пошел по дороге. — На сколько? — как-то вскользь поинтересовался он. Саске, ожидавший, что придется начать разговор с «мы это обсуждали», лишь пожал плечами. — Достаточно для того, чтобы ты успел стать хокаге, — улыбнулся он. — Когда я вернусь... — Вот именно!.. — Я хочу встретиться с Седьмым. Наруто вдруг остановился и медленно развернулся к нему. Пришлось отзеркалить. — Я не знаю, что тебе говорить, — еле слышно сказал Наруто. — Береги себя. Пиши мне. Если что... хоть что-нибудь... ты знаешь, да?.. — Да. — Я приду на помощь. В любое время, Саске, — Наруто выдохнул и свел брови, а потом напряженно уставился вверх — наверное, пытался отыскать среди россыпи звезд ту самую. Путеводную. — Ты ведь знаешь, что... — Я знаю. — Я бы хотел, чтобы ты остался с нами еще. И... я бы хотел пойти с тобой. — Да, — шепотом повторил Саске, глядя на него. — Но ты сейчас заткнешься, пожмешь мне руку и пойдешь домой. — Ты чертовски прав, Саске. Потому что... — Потому что иначе я не смогу тебе отказать. Наруто улыбнулся. (скажи мне — я ведь не погасил твой огонь, Саске?) Не ты. Но когда волк становится собакой, это еще не значит, что та найдет себе дом. — Ты чертовски прав, но не во всем, — хмыкнул Наруто и шагнул вперед. Обнял крепко, на миг с силой прижав к себе и уткнувшись в волосы. — Увидимся... Саске. — До скорого, — пробормотал тот, отступил и, развернувшись, зашагал прочь. Наруто смотрел ему в спину. Саске ни разу не говорил: это ты — моя семья. Он знал, что ему не нужны такие слова. Наруто давно понял сам.