Пожалей меня, Чейз

У меня всё охуенно, правда. Всё замечательно. Всё круто. Всё круто, и ощущение, что башка вот-вот лопнет, почти не преследует. «Почти» – это когда сплю. Раз в двое суток, зато без задних ног. Лицом вниз и не меняя позы на протяжении всей ночи, но зато без отвлекающих на всякое снов. Это ли не успех? Это ли не достижение? Я вот считаю, что вполне. Мои родители, которые страшно горды тем, что я нашёл, куда приткнуться сразу после выпуска из университета, тоже. Они всё ещё не верят, наверное. Что я вообще доучился. Что не вылетел, и тот «вредный» препод от меня отстал. Отцепился от моих волос и пирсинга. Хмыкаю в кофейную кружку и предвкушаю скорые выходные больше, чем первую зарплату. Хотя бы потому, что там вообще без иллюзий. Просто будет, и уже «вау». Просто будет, и Тони уже дофига молодец. Пережил первый месяц стажировки из трёх. Тони, которому пришлось коротко подстричься, потому что серьёзные компании ценят деловой вид, а не «вот это вот». Тони, у которого из пирсинга теперь только маленькие, не заметные через одежду шарики в сосках, да и теми обзавёлся исключительно в качестве протеста. В качестве компенсации за штангу в языке, с которой пришлось распрощаться. Когда ты хочешь (на самом деле уже не очень) быть серьёзным финансовым аналитиком в крупной компании, выебоны ни к чему. Ну, на верхах так, по крайней мере, думают. А раз я пока не на этих самых верхах, то и диктовать свои условия не могу. Раз всё вот так, серьёзно и по-взрослому… И самому пора стать взрослым, облачённым в серый невыразительный костюм и галстук под цвет. Никогда в жизни не купил бы такой галстук. И рубашек у меня было всего две, а теперь вот с пятёрку и все новые. Все клёвые и дорогие. Все подаренные. С ехидной ухмылкой и не менее ядовитым напутствием. Давай, типа, покажи мне теперь, какой ты клёвый и вне системы. И я ничего не показываю. Я, выбирая между перспективной работой и подростковыми закидонами, выбираю работу. И пирсинг сосков, как маленький грязный секрет. Который не для всех. Который только для нас с ним. Для «нас», которые никак не могут встретиться из-за того, что быть молодым, полным энтузиазма и подающим надежды сотрудником оказалось куда сложнее, чем я ожидал. И моё «нас» спит уже почти три недели, просыпаясь только благодаря перепискам. У меня ненормированный график в связи с новым проектом компании, в котором я фигурирую как «принеси-подай-посмотри», но всё-таки фигурирую же! Всегда на подхвате. Вникаю и всё такое. Чейз работает тоже. Чейз на удивление настолько понимающий, что я сначала даже решаю, что он, избавившись от моей задницы в университетских стенах, уже завёл кого-то нового. Нашёл мальчика для битья посвежее и вовсю развлекается там. А после по дурости делюсь с ним этим предположением и ухожу на хуй дней на пять. Просто потому что «У меня поссать времени нет, а ты тут со своими истериками, Тони. Иди в задницу». Потому что «Напиши, как придумаешь что-нибудь новое». И спустя четыре дня, когда я уже весь обиженный и гордый начал лихорадочно думать это самое новое: «У меня целых два дня на будущей неделе. Ты как?» И всё, и ни хрена я не обижен. Задрочен, утомлён цифрами и графиками, но ни за что не откажусь от этого его «как». С ума сойти. Три недели не виделись. Какие тут игры в молчанку? И потом, чего на него дуться, если он всегда такой? Грубоватый засранец, у которого состояние лёгкого раздражения эквивалентно почти полному дзену. Грубоватый засранец, по которому я смертельно соскучился. Едва дожил до этого четверга и теперь туплю от радостного предвкушения целых двух дней наедине. И строчу ему с самого утра, разумеется. Обещая и классный секс, и ужин, как в ресторане, если в этот раз он явится в мою съёмную халупу недалеко от офиса, а не я потащусь к нему. Нет, у него конечно круче и всё такое, но я же теперь сам по себе живу! Я теперь не в общаге с тонкими стенками, а значит могу водить гостей. И вообще кого-нибудь водить. Хочу просто показать ему свои ободранные стены и похвастаться ими. И пускай закатывает глаза сколько хочет. Верю, что не станет закатывать. Если приедет. Приедет же? Вот только что пообещал. Попросил скинуть адрес, и я едва не откусил кусок от керамической кружки. Господи, неужели я дожил, а? Он ко мне, а не я к нему! Делаю поспешный глоток, радуясь тому, что кофе уже холодный, и, черканув ещё пару строк, подвисаю на секунду. Если тут я должен быть до шести, то… В девять нормально же? Пятнадцать минут до дома, ещё двадцать на то, чтобы заскочить за продуктами… И два с половиной на готовку и то, чтобы отмыть от себя образ прилежного офисного мальчика. Да, три часа – более чем за глаза. Слышу шаги в коридоре, поспешно скидываю ему адрес и время, прежде чем затолкать мобильник в карман. Ещё один глоток кофе, и я готов. Готов работать, а не умирать в ожидании, конечно же. *** Готов работать… был. Настолько был, что проебался со временем и начисто забыл о том, что у меня сегодня вообще-то личная жизнь по плану. Надеюсь, что всё ещё есть, а не была. Ой, как сильно я надеюсь… Собирался выскочить в шесть, а в итоге завис до всех восьми сорока. Как вчера, и за два дня до этого позавчера, и ещё неделю до этого. Просто моргнул, задумался, увлёкшись, а когда поднял голову и упёрся взглядом в настенные часы, ощутил, что почти проебался. Заебись, отлично, замечательно! И, надо же, ни одного пропущенного! Неужели он всё ещё не явился? Неужели забил или не получилось? Господи, как, оказывается, сложно быть взрослым не на полставки. И галстук душит, если идти слишком быстро, едва удерживаясь от того, чтобы не броситься бегом. Да в самом деле, что же я, побегу, что ли? Что, прямо как малолетка, опаздывающая на рандеву около кинотеатра? Телефон показывает восемь пятьдесят пять, и я, плюнув на то, что в костюмах не носятся априори, удобнее перехватываю свою серьёзную, нисколько не похожую на рюкзак сумку, отдёрнув от шеи серую удавку, и бегу. Сначала по главной, а потом и переулками, чтобы было ещё быстрее. В глубине души надеюсь, что Чейз опаздывает и потому не звонит. Ну мало ли, встрял где-нибудь на дороге? Кто ж его знает. Надеюсь, задыхаюсь, понимая, что моя физическая подготовка оставляет желать лучшего, и к дому, в котором снимаю угол, гордо именуемый студией, подлетаю абсолютно мокрый. И лифт конечно же не работает. Лифт здесь никогда не работает. Ладно… Можно и по ступенькам. Вернее, только по ступенькам… На свой шестой. Дышу как раненная в бочину лошадь, но поднимаюсь за рекордную минуту. Поднимаюсь и едва не падаю, зацепившись носком туфли за выбоину на последней ступени. Заваливаюсь вперёд, неуклюже взмахиваю руками, стремясь сохранить равновесие, и в поле моего зрения оказываются чужие белые кроссовки. Носки, шнуровка… Жмурюсь, понимая, что только что вся рожа пятнами пошла, и, помня о том, что я теперь взрослый и серьёзный, заставляю себя выпрямиться. И выдавить извиняющуюся улыбку. Ну, я же не сильно опоздал, правда? – Привет. – Улыбаюсь сначала чужим коленкам, после, осмелев, пуговицам на светлой рубашке. И только спустя ещё с десяток секунд заставляю себя посмотреть и на лицо тоже. – Давно ждёшь? Спрашиваю, а сам хочу провалиться сквозь эту самую лестницу. Потому что вот он, такой весь явился, а у меня всё через жопу. Вот он стоит, привалившись лопатками к стене и скрестив закрытые рукавами руки на груди. И выражение лица абсолютно не читаемое. Не то сейчас нахмурится, не то так и останется с запилом спокойного похуизма. И хрен знает, чего я не хочу больше. – Может, дверь откроешь? – Заговаривает со мной всё-таки. Заговаривает после того, как окинет внимательным взглядом с ног до головы, и не то мне показалось, не то реально только что подавил желание закатить глаза. – Для начала? Смаргиваю, не очень понимая, чего он от меня хочет. В голове будто взорвалось что-то от быстрого бега и теперь это «что-то» адски тупит и совсем работать не хочет. Включаюсь, только когда указывает большим пальцем на замок. Только после оживаю и начинаю суетиться. – Да, точно. Извини. – Принимаюсь копаться в сумке и из-за лишней суетливости нахожу ключи лишь с третьего раза. В отделе, который дважды перепроверил. – Просто я… – Замотался, – заканчивает вместо меня с вроде бы понимающим кивком и отодвигается в сторону, чтобы не мешать мне возиться со скважиной. Та немного заедает, и поэтому просто вставить в неё ключ недостаточно. Нужно ещё и хлопнуть по нему как следует. – Да. Замотался. – Киваю, наконец победив замок, и уже было успокаиваюсь, решив, что вечер ещё можно спасти, как пальцы нащупывают выключатель на стене. – Добро пожаловать в мою маленькую, но гордую… Лампы тут старые и, видно, проводка ещё барахлит. Свет зажигается не сразу. А когда зажигается, мне хочется закрыть глаза и никогда их больше не открывать. – Помойку, – Чейз договаривает вместо меня, и сваленные на старую, около стенки стоящую двуспальную кровать футболки и кипа разных бумаг будто по волшебству перестают казаться мне маленьким творческим беспорядком. Паутина в верхнем углу окна тоже. Господи, ну надо же было так проебаться… – Квартиру вообще-то… – поправляю его всё-таки и разуваюсь, радуясь, что хотя бы пол относительно чистый. Я так редко бываю у себя, что мне попросту некогда крошить и всяким капать. Хотя вот, пожалуйста – на единственной столешнице пятна от кофе. Ехидные такие и будто бы только что вылезли. За пять минут до моего прихода. – Но спасибо, что подсказал, до этого я как-то и не замечал, что у меня тут… Останавливаюсь посреди комнаты и осторожно опускаю сумку на компьютерный стул, доставшийся мне от предыдущего съёмщика. Ну, всё вроде бы не так и плохо, правда? Всё ничего… Было бы, будь Чейз чуть менее безжалостным. – Срач. Только вот он как раз сволочь. Сволочь, которая и носом натыкает, и после ещё и удивится, что его замечания не оценили по достоинству. – Блять, ну ради всего святого! Пожалуйста, не издевайся надо мной хотя бы десять минут! – взрываюсь и, спустя секунду же, вроде как жалею уже. Это же я проебался. Это мне положено пригибать уши и бегать на задних лапах, а не пытаться тяпнуть его. – Я сейчас быстренько всё исправлю! Так… Тут за углом есть круглосуточный супермаркет, я сбегаю и приготовлю ужин. Как в ресторане, помнишь? Для пущей убедительности приподнимаю брови, и он, до этого кивавший на каждое моё слово и будто бы почти уже согласившийся с моим без малого гениальным планом, мотает головой в сторону. – Вали в душ. И главное так ещё непоколебимо. Так резко. Типа «я сказал и всё тут». – Но как же… – пробую возразить и даже вскидываю вверх указательный палец, готовый напомнить о том, что вообще-то обещал, а после скромно промямлить вдогонку, что и еды-то никакой нет, как от меня отмахиваются и почти сразу вытаскивают телефон из кармана. – Закажу что-нибудь. – Уткнулся в экран – и всё, нет его здесь. Уже выбирает. – Иди. – А ты? Придёшь?.. – спрашиваю с настолько неприкрытой надеждой в голосе, что он даже отрывается от своего телефона и смотрит на меня так, будто я вместо еды предложил заказать пару проституток. – Доставка же быстро не приедет. Не понимаю, зачем оправдываюсь, но тем не менее. Именно оправдываюсь и смотрю на него как животина, замершая посреди дороги. Собьют или нет? Молча поднимает бровь ещё выше. – Ладно-ладно я понял. Я проебался и теперь наказан. – Иди уже. Да иду. Что мне ещё делать? Упасть на колени и вцепиться зубами в его ремень? Иду, только, прежде чем скрыться, всё-таки предпринимаю последнюю попытку. Не утащить его с собой, куда там. Уже нет. – Таннер? – зову по имени, и он откликается, оторвавшись от лицезрения моего беспорядка. – Что? Вообще я действительно его редко так… Просто потому что, ну… «Чейз» прикольнее, что ли. Заводит больше. Имя же у него серьёзнее. – Прости меня?.. И в ответ только красноречивый взгляд, брошенный на неприметную обшарпанную дверь. Сдаюсь и сваливаю туда, куда он меня отправил, и, раздеваясь, понимаю, что вовсе не так себе это всё представлял. Собирался повиснуть на нём прямо в коридоре, начать не со слов и всё такое… А в итоге вот так тупо всё… Всё испорчено. Но поговорить-то всё равно будет можно? А может, он передумает и придёт ко мне в ванную. А уж если придёт, то я знаю способ загладить свою вину. Ступаю под воду, наплевав на брошенные на пол рубашку и брюки, и первые несколько минут честно жду. Надеюсь, что придёт. Жду и жду… А после, выдохнув, спешно моюсь, ощущая, как начали тяжелеть веки, едва стоило мне согреться. Совсем отлично. Вырубиться ещё не хватало. И стоит только подумать об этом, как руки сами тянутся к регулятору температуры воды. Ну уж нет, ну уж ни за что. Делаю её холоднее, подставляю макушку и надеюсь, что это поможет взбодриться. Мне ещё бурную ночь переживать, если что. Как я могу взять и уснуть? Как я могу выжить после того, как просто вырублюсь? Он же мне голову откусит к чертям. Или не откусит?.. Мысли так и путаются, несмотря на дрожь во всём теле, в голове не становится яснее. Понимаю, что не взял сменной одежды, только перекрыв воду. Хорошо, что полотенце всегда тут, по эту сторону двери. Тянусь к нему пальцами, и рука так и замирает в воздухе. Впрочем, может, мне и не нужно никакое полотенце?.. Поспешно вытираюсь, но, вспомнив о заваленной кровати, сбавляю обороты и всё-таки заворачиваюсь. Как же, ждёт он меня так, весь такой прекрасный и уже голый, ага. Прямо на горе моего тряпья и ждёт. Почему же у меня всё так по-дебильному всегда? Почему? Осторожно возвращаюсь в комнату и застаю Чейза за самым неожиданным занятием из всех. Замираю и даже тру глаза, чтобы убедиться, что не показалось. Не показалось, что Чейз успел разобрать все мои бумаги и вернуть их на рабочий стол. – Стиралка есть? – осведомляется довольно деловито, а я никак не отдеру взгляда от его закатанных рукавов. Я всё смотрю на его руки и потому отвечаю запоздало и не то чтобы с большим пониманием: – Ага. В кладовке. Та, которая внизу. – Даже дверь открываю сам и киваю на нижний белый короб. Сверху прошаренные арендодатели примостили сушилку, и я им за это крайне благодарен. – Ты что, стирать собрался?.. – Предлагаешь запихать все твои тряпки под кровать? – отвечает мне в тон и, затолкав разномастный ком в барабан, возвращается в комнату. Отвечаю уже его спине, и вряд ли та меня слышит: – Нет, конечно нет. Отвечаю и жду, пока вернётся со следующей партией тряпок, собранных уже с единственного стула. Спасибо, наверное, мне за то, что у меня всё либо тёмное, либо только для химчистки. Вот как рубашка, оставшаяся в ванной, да и брюки тоже. – Оденься, – бросает походя, осматриваясь по сторонам, должно быть, выискивая, нет ли ещё чего для стирки, мою постель он вообще содрал первой, и наконец возвращается взглядом ко мне. – Что? Думаешь, если натянешь штаны на задницу, уже не сможешь их снять? Это вроде как попытка грубовато спошлить, и мне бы радоваться, но… – Прости меня?.. Отмахивается и пытается пройти в кладовку. Загораживаю проход тут же. Только тогда он мне отвечает: – Повторяешься. – Ты же не сказал, что простил. Парирую, и СНОВА. Снова то самое выражение лица, что и в коридоре, когда мы только зашли. Словно он дофига взрослый, а я ребёнок, который напакостил. – Прекрати этот детский сад, Тони. Мне не за что тебя прощать. Ага, как же. Очень не за что. Именно потому, что не за что, я чувствую себя таким косячным придурком. – Давай, бросай своё полотенце и разгребём немного, – предлагает, и я отрицательно мотаю головой, продолжая не пускать его к стиралке. – Я не так планировал провести этот вечер. – Я тоже. Соглашается, но двигает меня в сторону. И взгляд уводит тоже. Смотрит за меня, и это вдруг так сильно бесит, что я толкаю его. – Так. Всё. Хватит. Брось мою футболку и раздевайся. Немедленно, – приказываю и даже умудряюсь удержать лицо, встретившись своим взглядом с его, и не отшатнуться в сторону, когда делает шаг ко мне. Вовсе не для того, чтобы начать делать то, что ему было велено, естественно. В душе ещё робко надеюсь, что хотя бы поцелует, но он хлопает себя по заднему карману, видимо, намекая на свой телефон, и кивком головы указывает на входную дверь. Точно же. У меня не работает дверной звонок. – Доставка приехала. – А что, постучать у курьера руки отвалятся? Или он вообще ждёт внизу? Что там за доставка такая? У них не всё включено или на этаж только до десяти? Что за глупости? Теряюсь в своих мыслях, и чтобы вывести из них, Чейзу приходится легонько дёрнуть меня за плечо. – Сделай милость, вытри стойку, пока я не сделал это «твоей футболкой». Кажется, что передразнивает, но по нему особо и не поймёшь. Лицо почти нейтральное, а то что смотрит чуть исподлобья… Он всегда так на меня смотрит. То ли насмешливо, то ли с нежностью. Хрен его разберёт. И от этого чувствую себя не выпустившимся во взрослую жизнь и живущим её, а всё тем же юным придурком, стремящимся доказать что-то. И сам не вполне ведающим, что и кому. – Таннер… – зову его уже в который раз, и вертикальные вопросительные линии, залёгшие на чужом лбу, становятся глубже. – Я могу забрать свою еду или нет? И смотрит так серьёзно, что кажется, будто даже зло. Только кажется, я знаю. Просто давит, чтобы получить моё согласие, а не злится взаправду, но от этого тоже не очень весело. Неприятно. Отступаю в сторону и поднимаю вверх пустые руки. Сдаюсь я. Сдаюсь. Пихает мне тряпки, которые держал в опущенной руке, и, обувшись, выскальзывает из квартиры, а я, поборов желание просто отшвырнуть этот хлам, запихиваю его в стиралку и включаю её с чувством какой-то полной беспомощности, что ли? Одеваюсь в самые неказистые домашние шмотки и замираю около шкафа. Что он там говорил? А… Стойка. Возвращаюсь в свою единственную комнату, успеваю сделать то, о чём он попросил, и даже достать чистый комплект постельного белья. Даже мысленно погадать, можно ли было облажаться больше, прежде чем он поднимется, и натянуть одну из наволочек на сбившуюся подушку. Блин, с чего я решил, что смогу похвастаться всем этим? Нет, я бы точно испытывал гордость, а не досаду, если бы успел всё вовремя, но сейчас… Сейчас я просто жду, что он свалит. Потреплет меня по плечу, кивнёт, сошлётся на то, что у него субботний семинар или ещё что… И прости-прощай, Тони. Свидимся попозже, когда научишься лучше планировать своё время. Но нет же, правда? Нет?.. Я всё-таки хочу верить, что нет. Мы же не просто трахаемся. У нас же отношения. Мы же вместе по-настоящему, а не потому, что я прицепился, а ему оказалось удобно, с его-то графиком. А ему оказалось лучше со мной, чем ни с кем. А ему… Вздрагиваю от щелчка дверной ручки и вскидываюсь, продолжая комкать в руках вторую, почему-то некомплектную ко всему остальному белью наволочку. И ощущаю себя просто максимально чмошным в этот момент. Максимально несчастным. И смотрю на него если не как на врага, то как на незнакомца точно. И на два пакета в его руках тоже. Как на нечто странное и опасное. Ядовитое. И, видимо, всё на моём лице. Видимо, совсем-совсем всё. Как на планшете с масштабом, выкрученным на двести пятьдесят. Отражается. Прикусываю губу, неосознанно скорее, чем взаправду пытаясь скрыть что-то, отворачиваюсь немного и принимаюсь заталкивать вторую подушку куда следует, да с таким рвением, что сам себе завидую. После, не отвлекаясь на шелест пакета, принимаюсь расправлять простынь и чуть ли не впервые в жизни с радостью хватаюсь за пододеяльник, который поможет мне занять аж целую минуту, а если повезет, то и не одну. Но Чейз решает, видно, что хватит уже изображать немую статую, и хватается за меня. И вовсе не в том смысле, в котором мне бы хотелось. Не в том, который, по моему мнению, мог бы что-то исправить. О нет, он не валит меня на видавшую уже не одну пару задниц кровать и даже не прижимает меня к стене. Он отбирает у меня пододеяльник и, схватив двумя руками за предплечья, заставляет сначала замереть напротив, а после и нехотя поднять голову. Посмотреть на себя, а затем отвести взгляд. Слишком уж сильно ощущение провала. Слишком уж маленьким я себя чувствую. И не маленьким и дерзким засранцем, который сейчас тут всем напакостит и будет этому страшно рад, а просто маленьким. Слабым. Беспомощным перед обстоятельствами. И это кошмарное ощущение. Кошмарный привкус. Пресловутой самостоятельности. Мне не нравится. Я хочу назад свои фиолетовые лохмы и пирсинг. Хочу назад за парту амфитеатра. И вымораживать его на лекциях. Я хочу, и это так… мелочно и глупо, что хочется замотать головой и тут же отругать себя за мгновение слабости. Я хочу и даже порываюсь дёрнуть шеей, сам же останавливаю себя, не желая выглядеть ещё глупее. Выставлять себя ещё большим недоумком. А он всё держит меня. Ждёт, пока подниму голову, чтобы посмотреть на него и, закатив глаза, признать вслух, что да, я лоханулся. Совсем и полностью. Прости-прости и всё по списку. Прости-прости, такого больше никогда и далее по тексту. Подбородком-то я вверх веду, глазами мы сталкиваемся, а вот с речью у меня как-то очень стрёмно. Снова становится себя жаль. Снова слова застревают посреди глотки, и знаю, что даже если и разожму челюсти, то выйдет одно мямлянье или того хуже. Пробую всё-таки и к своему ужасу чуть ли не всхлипываю. Громко ещё так, на выдохе… Обнимает сразу же, и у меня глаза распахиваются так широко, что я от удивления тянусь потрогать его лоб. Тянусь и тут же одёргиваю себя. Что за идиотизм вообще? Зачем искать подвох и всё портить? Лучше уж молчать, наслаждаясь моментом. Лучше уж просто замереть в чужих руках, осознавая, что плевать он хотел и на ужин, и на мой срач. Не за ужином он ехал. И не за тем, чтобы потрахаться. Господи, спасибо, что не за этим. Осторожно приваливаюсь к нему и упираюсь в шею своим лбом. Закрываю глаза и просто чувствую, как гладит по спине. Чувствую, и ничего больше. – Сейчас поедим и спать. А уже завтра будешь требовать раздеваться здесь и сейчас. Согласен? Только теперь обнимаю его сам и, крепко зажмурившись, быстро-быстро киваю. Кто его вообще придумал-то? Такого вечно недовольного и идеального. *** Открываю глаза первым и, несмотря на то что сплю под всей его рукой, умудряюсь выбраться без последствий. Умудряюсь не разбудить, только хмурится на что-то своё, откатывается, развернувшись мордой к стенке, и затихает, будто по заказу натянув одеяло на голову. Затихает, а я, подкинутый невесть откуда взявшейся энергией, принимаюсь за остатки уборки и умудряюсь даже сгонять в пресловутый супермаркет, захватив с собой бумажный пакет со всем запиханным в него мусором. Ужин не ужин, но хотя бы завтрак-то я приготовлю… Хотя бы яичницу. Не как в ресторане, но как в сносном кафе. Он совершенно точно даже не ворочался, когда я уходил, и совершенно точно не нашёлся в постели, когда я вернулся с пакетом в опустившейся руке. И я даже испугался сначала. Испугался, а после прислушался к звуку льющейся в ванной воды. Прислушался и, закатив глаза, выдохнул. Не свалил. Господи, да и с чего бы ему? Что, не знал он, что вместе с дипломом на меня упадёт и пачка уже «его» взрослых проблем? Конечно же знал, потому и не дёргал и даже не грубил особо, как он любит. И даже вчера ничего мне не выкатил, хотя мог бы. Хотя раньше точно стал бы. Точно. По-любому. На все сто тридцать восемь процентов. И хер знает почему именно эта цифра возникла в моей голове. Хер знает… Разуваюсь, осторожно, чтобы не шуметь, закрываю дверь, стаскиваю вовсе не такую претенциозную, как пиджак или рубашка, которую я первым делом спас из ванной с утра, джинсовку с плеч и, утащив принесённый пакет в, как это по-модному, кухонную зону, мою руки, тянусь за сковородкой. Почему-то у меня такое чувство, что она мне не понадобится. Не сразу. Может быть, оно и зря, конечно, но… Но ба-бо-чки в животе. Плещутся в перехваченном по дороге кофе. Чем не верный знак? Нарочно остаюсь спиной к ванной и коридору. Нарочно жду того, что скажет, когда выйдет, и неторопливо разбираю свои покупки. Ничего из того, что планировал брать вчера. Ничего, требующего особых выебонов в обработке или приготовленческих изысков. Пакет шоколадного молока, десяток яиц, овощи, упаковка бекона… Перекрывает наконец воду, и я невольно замираю, потянувшись пальцами не то за разделочной доской, не то за ножом. Сам уже забыл. В итоге решаю, что нужно и то, и другое. Достаю из пакета пучок зелени и продолжаю надеяться, что ли? Продолжаю ждать мокрых ладоней, что не обманывают моих ожиданий. Выдыхаю даже. Выдыхаю и покрываюсь мурашками, когда он касается и моей шеи тоже. Вообще весь мокрый и голый. Прижимается сзади и безнадёжно мочит мою футболку. От горловины и до линии нижнего шва. Прижимается со спины и уже гладит по животу, задрав тонкий слой ткани спереди. А я только и могу, что, прикусив губу, гладить его по запястьям и не дышать почти. Не дышать, надеясь, что это всё не так, не на секунду в качестве внезапного прилива нежности. Не своеобразный привет, упёршийся мне в поясницу или чуть ниже, если привстать на носки. И насколько же сегодня всё лучше! Насколько лучше в мой законный выходной! И кажется уже, что вчера ничего страшного не случилось. Ну опоздал и опоздал, ну и что? Ну и чёрт с ним. Прикрываю глаза и просто наслаждаюсь моментом. Хочу его прочувствовать. Впитать от и до. Не упустить совсем ничего. Оставляет левую ладонь на моём животе, а правую перекладывает на моё плечо, а там и до шеи недалеко. Там ведёт по ней вверх, нарочно нажимая на все позвонки, вызывая целые орды мурашек, и давит на мой затылок, полностью накрыв его своей ладонью. – Мне нравились твои дебильные волосы, – признаётся вдруг вполголоса и опирается подбородком на моё плечо. Опирается и, отпустив мою голову, сцепляет обе свои кисти в замок чуть ниже моего солнечного сплетения. – Мило было. В своей нелепости. – Да? – Ага. – Тогда, может, мне стоит уволиться и покраситься опять? – И начать бродяжничать с табличкой на груди? – спрашивает на самое моё ухо, и я киваю исключительно из чувства противоречия. Оба же знаем, что нет. Что никакой это не вариант. – Неплохой план. Но ты всё-таки попробуй ещё немного поработать по специальности, раз уж тебя приняли каким-то чудом. Подтрунивает по-доброму, а мне всё равно обидно и хочется пихаться и бурчать в ответ. – Я не тупой. А меня так и тянет сложить руки на груди и протестовать, но ругаться не хочется да и стоит он слишком уж удобно. Отодвинется – и сразу станет прохладно из-за холодной футболки. – Я знаю. И поэтому не позволишь какой-то ерунде испоганить свою карьеру. – Да и как с ним ругаться, если соглашается со мной сразу же и ещё и целует в плечо, прежде чем потереться носом о щёку? – А если так хочется, то можешь покрасить волосы где-нибудь в другом месте. Там, где никто не видит. Как с ним ссориться, если не заигрывает даже, а приваривает меня электросваркой и, не церемонясь, расстёгивает пуговицу на моих джинсах. Типа так. Типа для того, чтобы показать, где ещё я могу покрасить. И рукой уже тоже там. Внизу. Оттягивает резинку белья и пальцами куда ниже лобка. Пальцами гладит основание члена, и я, выдохнув, даже не знаю, на сколько же ещё хватит этого становящегося всё более и более размытым диалога: – Это что, намёк? Да такой тонкий ещё. Прозрачный. Второй ладонью уже на моей заднице и стаскивает с неё штаны. Такой деликатный, так незаметно подводит меня к какой-то своей мысли. – Да с чего ты взял? Такой весь будто бы ни при чём, а сам вот-вот загнёт меня, развернув к стойке. А сам вот-вот повернёт, толкнёт на неё животом и раздвинет ноги. И боже-боже… пальцы дрожат… мне же придётся встать на носки… – Нет, правда? – всё ещё болтаю, а голос будто рябит уже. – Ты что, реально хочешь?.. Не договариваю, потому что он и правда, придерживая, поворачивает и нагибает. И упираясь в холодный, щербатый местами камень грудью, я представляю, как он охуеет, если в нашу следующую встречу, раздев меня, найдёт то, о чём ляпнул. Или нет? Или это всё-таки был намёк?